у кровати протяжно гудел, по черному экрану его бежала ровная светло зеленая полоса. Несколько человек в зеленых форменных костюмах сгрудились у постели больной. Сергей Антонович решительно отодвинул кого-то и протиснулся к самой постели. Без лишних слов он вытянул вперед руки, и медсестра натянула на него стерильные перчатки. – Кислород, – скомандовал он. – Хорошо. Что с давлением? Пульса нет… Миша не понимал и половины слов, которые до него доносились. Ясно было лишь, что происходит что-то очень плохое. Ему стало страшно, очень страшно, и как-то щемящее тоскливо. Как будто что-то, о чем он не хотел знать, насильно проникло в его жизнь, встряхнуло и поставило перед фактом – вот она я, смотри, я существую! Этим чем-то была смерть. Он вспомнил вдруг о Тагильцеве, который сейчас, где-то черт знает где испытывает эти мучительные операции, которые проводит над ним долбанный Лама, якобы помогая ему спасти любимую. А она здесь, умирает, и ничем он не может ей помочь и даже не может быть в эти последние секунды рядом с ней. И он, Миша Грушин, вынужден будет сообщить ему, что ничего не вышло, что Елена умерла. Мать твою, да что ж такое! Как же тошно на душе! На хрен он вообще подписался на всю эту историю! – Адреналин! – отрывисто выкрикнул Сергей Антонович. – Еще! Кто-то осторожно сказал: – Сергей Антонович, семь минут… Тот несколько секунд смотрел перед собой, затем стянул со рта матерчатую маску и произнес: – Все!

11

11

Елена поморщилась и открыла глаза. Стены помещения, где она только что проснулась, были совершенно голыми, серыми – ни картины, ни хотя бы трещины в краске. Елена пошарила вокруг себя руками и обнаружила, что лежит на железной жесткой больничной кровати. Комната была какой-то гладкой, словно чисто выбритой. Ни одного яркого пятна, ни одного солнечного луча не пробивалась из располагавшегося напротив окна. Елена вспомнила, что только что она путешествовала по прекрасным и ужасающим мирам – побывала и в раскаленный добела пустыне и благоуханных садах и смердящем болоте, неожиданно покрывшимся ледяной коркой. Вспомнила странного старика, которому полностью доверилась и рассказала свою нехитрую жизнь. А он в ответ сказал ей что-то страшное, настолько, что она бросилась бежать. Пережитое ей показалось каким-то муторным горячечным бредом. Теперь же она находилась в своей обычной реальности – больничной унылой палате. Елена пошевелила руками, попробовала согнуть в коленях ноги. Разрывающая боль в сердце, которую она испытывала лишь секунду назад, немного утихла. Тем не менее, тело было каким-то опустошенным, глаза болели, ступни нещадно саднило. Елену немного подташнивало. Сознание ее было рассеянным и вялым. Наверное, накануне ее накололи какими-то снотворными, поэтому сейчас ей было так плохо. Траквилизаторы и стали причиной ее тяжелых видений. А ломота в суставах и боль в сердце не более чем остаточные явления от приема лекарств. Елена машинально потерла глаза рукой. «Но почему же все серое вокруг, даже странно», – недоумевала она. Елена опустила онемевшие ноги на выцветший линолеум и побрела к окну. С силой отдернула занавески. И в ужасе отпрянула. Ее кошмар продолжался. Прямо за окном располагалась глухая блочная стена. Вот почему оттуда не доносился свет, и в палату не проникал ни один запах, не долетали звуки с улицы. Она внезапно поняла, что и в самой палате ничем не пахло – ни лекарствами, ни хлоркой, и из больничного коридора звуков тоже не доносилось. Мир, в котором она очнулась, был немой и глухой, без запахов, без вкуса. «Такое впечатление, – подумала она, – что я попала на необитаемый остров где никогда не жили люди». Елена подбежала ко второму окну. На счастье рама легко поддалась. Прямо в лицо ударил густой туман, пары, которого тут же забрались в волосы, проникли в каждую клеточку тела. Елена попыталась всмотреться вдаль. Казалось, что густой тяжкий туман простирался на тысячи километров отсюда. Разглядеть не удавалось ничего, ни одного самого смутного