уже не лицо обыкновенно пожилого человека, а древний лик, чем-то сходный с изваянием Будды, которое видел Александр на входе в монастырь. Глаза Настоятеля как будто увеличились, они смотрели прямо на Тагильцева, парализуя его волю, затягивая куда-то. Поначалу его сознание сопротивлялось воздействию Санакуша. Мысли словно из последних сил цеплялись за что-то обыденное, понятное. Он успел подумать о том, что может схватить радикулит, лежа на каменном полу, о том, что четки на поясе у Ламы сделаны, должно быть, из нефрита, о том… мысли утратили четкость, начали путаться. В голове зашумело, перед глазами поплыли в бешенном танце узоры на стенах комнаты, огни светильников, клубы дыма над жаровнями. Странные узоры на стенах изменились и начали наплывать на него. В хитросплетении кругов и волнистых линий начали проступать лица – нечеловеческие, страшные, искаженные. А следом за ними из мути выплыли оскаленные пасти статуй и настенных изваяний. Змеи, драконы, бараны с человеческими телами, какие-то крокодильи морды. Словно полчища бесов набросились на него, растаскивая сознание на части. Тагильцеву стало по-настоящему страшно, он попытался вскочить на ноги, стряхнуть с себя навалившийся морок – и уже не мог. Голос Ламы стал более гулким, доносился до него уже не с другого конца комнаты, а с того света. Александру показалось, словно стены комнаты раздвинулись, образовав мерцающий коридор. Черная кошка, мяукнув, устремилась туда и вдруг на полдороге обернулась, как будто маня Тагильцева за собой. Он почувствовал себя так, будто сознание выпархивает из его обездвиженного тела. Какая-то часть его оставалась здесь в комнате, другая же двинулась вслед за кошкой, которой, видимо, надлежало стать для него проводником в другой мир.

7

7

Алекс сидит на полу, в комнате дешевого мотеля, где расположилась на стоянку вся их коммуна, и смотрит, как ловко Ромашка толчет в чашке таблетку ЛСД. На самом деле ее зовут Хелен, но за те полгода, что Алекс провел в обществе хипарей, он привык, что у всех здесь другие, выдуманные имена. Его самого с первых же дней окрестили Мозгоправом – из-за того, что когда-то он учился на психотерапевта – в те незапамятные времена, когда он еще жил с родителями в респектабельном пригороде Нью-Йорка. Утлые дощатые домишки мотеля расположились почти на шоссе, от дороги их отделяет лишь узкая выжженная солнцем полоска двора. Слышно, как за окном проносятся, дребезжа, легковые автомобили и пикапы, спеша в столицу благословенной страны Америки. Золотистые волосы Ромашки рассыпаны по плечам, между прядей тихо позвякивают колокольчики, лоб перехвачен кожаным шнурком. Она тоже сидит на полу, подоткнув под себя длиннющую давно не стираную юбку. Ее тонкие загорелые руки охватывают плетеные из разноцветных ниток феньки, и поперечные белые шрамы – Ромашка частенько в очередном приступе депресняка располосовывает руки лезвием. У коленей ее трется, мурлыча, пушистая черная кошка. Она всыпает получившийся порошок в стакан с кока-колой, отпивает и улыбается – Алекс видит узкую щербинку между ее передних зубов, придающую ее улыбке вид трогательный и беззащитный. – Твое здоровье! – произносит Ромашка, поднимая над головой стакан с пузырящейся жидкостью. – А, может, не надо? – неуверенно спрашивает он. – Помнишь, как в прошлый раз тебя расколбасило? – Пфф, ну и что? – дергает она плечом. – Не будь таким цивилом, расслабься. Она поднимается с пола, спотыкается о кошку, смеется, проходит по комнате, метя подолом юбки заплеванный пол. Затем, с бездумной улыбкой, протягивает стакан с растворенным в кока-коле наркотиком Алексу. Он тоже отпивает немного. Во дворе кто-то заунывно играет на флейте. Кто-то безуспешно заводит старый раздолбанный мотоцикл. Лидер их коммуны, Пит Бродяга, сорвал их всех с места, утверждая, что все они просто обязаны принять участие в демонстрации против войны во Вьетнаме, которая на днях пройдет в Вашингтоне. – Мы за мир! – орал он. – Нужно заниматься любовью, а не войной! И все они, как один, разражались восторженными воплями, трясли увешанными кожаными браслетиками руками и отросшими патлами. Все, кроме, пожалуй, Алекса. Ему все равно было, куда ехать, лишь бы Ромашка была рядом с ним. Теперь Пит, должно быть, корпеет у себя в комнате над очередной прочувствованной