нос, опущенные золотые ресницы. «Саня говорил, ее звали Елена… Елена Прекрасная. Бедная девушка!» Вдруг веки покойницы едва заметно затрепетали. Миша вздрогнул и попятился. «Это сокращения мышц, – твердил он себе. – Такое бывает, я читал. Мертвецы даже дергаться могут в первые минуты. Не ссы, че ты, как первоклассница». Веки Елены снова дрогнули и… поднялись. На Мишу уставились совершенно живые, голубые прозрачные глаза. Он сдавленно захрипел в ужасе и схватился за собственные щеки. В голове мелькнуло «Коньяк в самолете… Паленый был, сто пудов. Метиловый спирт! Теперь галюники, потом паралич мышц, смерть… Мамочка!» Женщина несколько секунд смотрела на него, потом моргнула. Мише показалось, что в глазах ее что-то мелькнуло, какой-то проблеск узнавания. Как будто она пыталась припомнить, где видела его раньше. Ее бледные губы разомкнулись, обнажив ровные зубы – лишь между передними была небольшая щербинка, и слабый, но отчетливый, голос произнес: – Игровой клуб «Три семерки» – оседлай фортуну! В первую секунду Миша не понимал, что произошло, лишь лихорадочно соображал, где он слышал эту фразу, и что такое архи-важное хотела ею сообщить ему покойница, что даже на время восстала из мертвых. Потом ему припомнился подпольный игровой клуб на окраине Москвы, где-то в Ясенево. «Три семерки» – точно, он так назывался. Еще над входом они светились, и у средней все время перегорала лампочка на перекладине». А «оседлай фортуну!» был их рекламный слоган». «Ну точно!» – Он хлопнул себя по лбу. Он же видел эту женщину. Там, у клуба, вечно ошивались эти, жрицы продажной любви. Он еще хохмил обычно – кто ж это догадался поставить их здесь, народ-то из заведения вываливается без гроша в кармане. А она, значит, тоже видела, как он там околачивался, проигрывая последние штаны, и вот теперь узнала? Елки, так это что ж, неземная возлюбленная Тагильцева была проституткой? Ну, Саня, ну оригинал, мать твою за ногу! Он оборвал лихорадочный поток мыслей, и шагнул к женщине на кровати. «Да погоди ты – проститутка, не проститутка. Она же умерла, доктор сказал… Так это что же – не умерла? Пришла в себя?» Елена продолжала смотреть на него огромными глазами, но ничего больше не говорила. – Ээй, – осторожно позвал Миша. – Ээй, ты меня слышишь? Я это… не знаю… моргни что ли, если да. Белые веки Асеевой медленно опустились и снова поднялись. И Миша, взревев, понесся в коридор звать кого-нибудь из персонала. Через пару дней, когда уже окончательно ясно стало, что больная Асеева неожиданно пришла