Да еще и на перекладных! – Но он бы хоть позвонил… – вздохнула Елена. – Мать моя, да откуда ж он позвонит? Ты вообще шаришь, какие там дебри? Еще скажи – емейл пришлет! Да если б до него можно было дозвониться, стали б мы время с тобой терять? Его, между прочим, не ты одна ждешь. Я вчера у секретарши его был, за деньгами заезжал, так там весь офис на ушах. Клиенты телефоны обрывают, орут, требуют. Всем нужен наш чудо-адвокат. А он себе в горах загорает, – Миша деланно хохотнул. По чесноку, его и самого беспокоило отсутствие Тагильцева. Что, если он там плюнул на все, обрил башку и подался в монахи? Или руки на себя наложил от неземной тоски. А че, у таких, слишком много думающих, это бывает. И, главное, никак же ему знать не дашь, что подруга его жива и здорова. Ну вот че делать? В ментовку заявлять о том, что человек пропал? Поначалу он так и собирался – пойти войной на чертовых монахов с Ламой во главе, а теперь… Как ни крути, а девка-то очухалась. Так что, может, и не зря они небо коптят, людям-то помогают. За что ж их мусорам сдавать? Короче, с какой стороны не посмотри, везде затык. – Извини, я тебя, наверно, достала расспросами, – печально сказала Елена. – Просто я все время жду его, жду… А он не приходит. – Да придет, все будет чики-поки, вот увидишь, – растянул губы в широкой улыбке Миша. Потом неловко потоптался у постели, не зная, о чем еще говорить с этой почти незнакомой женщиной. – Ну че, я пойду, наверно? – неуверенно протянул он. – Побудь еще немного, – попросила она. – Если, конечно, ты не спешишь. А то, когда я остаюсь одна, меня всякие мысли одолевают, страшные. – Вот это ты зря, мать. – серьезно сказал Миша. – Много думать оно, знаешь, вредно для здоровья. Вот смотри на меня, башка – во! – он постучал согнутым пальцем по лбу. – Пустая, как барабан, а здоров – еще на ваших похоронах простужусь. Тьфу ты, извини! Ну я не то хотел сказать… Елена невольно улыбнулась: – Да я понимаю, Миша, не извиняйся. – Ладно, я тогда выйду на улицу покурю, и сразу вернусь, – пообещал он, и с облегчением закрыл за собой дверь палаты. Все-таки, как ни крути, не создан он для светских бесед с только что чудом избежавшими смерти девушками. «Простужусь на ваших похоронах» – надо ж так сказануть, во дебил! Он вышел во двор клиники. Дождь перестал, и сквозь мокрые ветки деревьев проглянуло неяркое осеннее солнце. Слабые лучи его словно купались в лужах на дорожке, расцвечивая их тусклой радугой. «Черт, надо выдумать какую-нибудь тему для разговора, понейтральней,