Тем временем я быстро осмотрел шею Пушка. Шерсть примята, кожа в месте, где то и дело тёрлась о горловину, чуть покраснела, но ни ссадин, ни отёка. Пальпация не вызвала болезненной реакции, дыхание ровное.
— Всё в порядке, — сказал я, отступая от стола. — Шея цела, пару часов он на вас подуется, но это нормально — обида у зверей держится дольше боли. К вечеру забудет.
Мужчина часто закивал, от чего у него зашевелилась борода.
— Целитель… даже не знаю, как… Сколько с меня?
— Четыре медных.
Он поспешно полез свободной рукой в кошель на поясе, едва не уронив Пушка, и выложил монеты на край стола.
— И вот ещё что, — я подтолкнул к нему пустой кувшин. — Заберите, а то мало ли придется объяснять, откуда у меня в лавке посуда со следами преступления.
Мужчина хохотнул и подхватил кувшин под мышку.
— Спасибо вам, я-то думал, что придётся посуду разбить, а вы вон как ловко… Я своим расскажу, — добавил он уже у двери. — У нас на улице ещё двое со зверьём мучаются — пришлю, если не против.
— Не против.
Он кивнул головой и вышел. Пушок на его плече бросил на меня обиженный взгляд.
Закрыв дверь, я задвинул засов, постоял секунду, глядя на четыре медяка на столе, и направился во двор.
Глава 20Р
Я стоял на пороге кухни, опершись плечом о косяк, и пытался осознать сюрреализм происходящего во дворе.
Люмин набрался сил и «воскрес» — сначала дернулось ухо, затем лапа, наконец, он приоткрыл глаз и, оценив обстановку, решил, что мирный договор с Брумишем аннулирован.
Бронебрус безмятежно дремал, ничего не подозревая. Зайцелоп поднялся, встряхнулся и вкрадчивой походкой принялся описывать вокруг него широкую восьмерку. Прижатые уши и сосредоточенный вид Люмина были настолько пафосными, что я не удержался и хихикнул.
— Люмин, — негромко позвал я. — Он же тебя может не заметить и просто раздавит.
Зайцелоп проигнорировал предупреждение. На первом круге Брумиш не шелохнулся, на втором лениво приоткрыл глаз, но когда на третьем заходе Люмин проскочил у его носа, бронебрус повернул морду в сторону наглеца.
Зайцелоп тут же плюхнулся на попу с видом, будто его несправедливо засудили на финале мирового первенства. Крох у колодца лишь прикрыл глаза, транслируя: «Я в этом цирке не участвую».
Я невольно улыбнулся, и в этот момент в лавку постучали. Подойдя к двери, спросил, кто там.
— От госпожи Миры, — ответил мужской голос.
Отодвинув засов, увидел на пороге знакомого мужчину.
— Минуту.
Я двинулся во двор, спустился в погреб, взял подготовленный мешочек с кормом и вернулся к двери.
Мужчина молча взял ношу, пересчитал шарики, и отсыпал мне на ладонь девять серебряных.