— Ох, ти! Ваше сиятельство, зашиб? — это конюх Тихон и был собственной персоной.

— Сволочь, ты Тихон, чуть руку не сломал мне. — Пётр потряс отбитой правой ладонью. — Всё, не падай тут. Вон, я на возке приехал. Там конюх со мной и девка сенная. Лошадей в конюшню определи, да смотри, чтобы жеребцы Араба не покусали. Прохор тебе поможет. А девку проводи пока к Ефросинье в комнату. Всё уйди.

Как-то, наверное, всё же не так бы себя граф Витгенштейн настоящий вёл, потому как Тихон открыл рот и молча пошёл к дормезу. Так с открытым ртом и пошёл.

В сенях было холодно. Веник из прутьев берёзовых стоял, обувь от снега обметать, тулупы в углу навалены. И тут даже внутри уже хоромины ни штукатурки, ни покраски на стенах. Ну, самый настоящий графский замок. Левой теперь уже рукой, всё ещё баюкая зашибленную правую, Брехт открыл дверь оббитую овчиной и вошёл, запустив с собой морозный воздух в большую довольно комнату. Прихожую. Плакали дети. Прямо надрывались. Двое сразу. И один с писклявым голоском был явно грудничком. Нечеловеческие ещё звуки издавал.

Нда, в той жизни кроме двух своих детей было целая толпа приёмных и вот опять уже двое. Два мальчика. Свои или чужие?

Из открытой двери, пересиливая крики, послышалось родное такое для Витгенштейна: «Петер».

— Петер, иди же скорее сюда! — на французском. За прошедшие почти две недели Брехт уже привык почти к этому языку. Но это же по необходимости было. Что и с женой на гальском наречии общаться. Ну, уж нафиг. Хозяин он или не хозяин.

— Je viens à toi, ma joie! (Иду, радость моя). — Не, не. Само вырвалось.

Антуанетта в пелеринах каких-то мокрых купала в деревянной бочке … Корыте? Ванной? Лохане? Купели? Это было похоже всё же на бочку, но низкую. Антуанетта купала в бочке наследника, полуторогодовалого Льва. Тот ревел в голос и дрыгал розовенькими ножками истошно при этом … плача. Все вокруг от этого дрыгания были мокрыми. Второго наследника, безымянного пока перепелёнывала тут же кормилица. Авдотья, кажется. Упитанная такая девка лет двадцати с хвостиком. Перепелёнывала после подмывания, при этом тряпицу в ту же бочку с наследником окуная. Это так себе санитария получалась. Не мудрено, что тут больше половина детей помирает.

Пётр Христианович чмокнул жену в ухо и вышел из этого маленького филиала ада. В каком кругу Фауста детскими криками пытали? Дом барский в памяти тоже слабо отражался. Граф Витгенштейн почти в нём и не бывал, все со своими полками время проводил, да в войнах участвовал. Помнил, что комнаты, как и у всех приличных графьёв, были анфиладами нанизаны вдоль дома. И дверей между ними не было. Сейчас прошёлся по ним. Все восемь штук прошёл. Что можно сказать? Можно сказать, что дом больше, чем был у Брехта в Спасске-Дальнем. Больше ничего хорошего сказать о нём было нельзя. Доски на полу, а не паркет, как у Зубовых. Стены тоже из досок, некоторые покрашены мелом. И лишь одна комната с большим столом — зала, должно быть, с паркетом, пусть и без узора, обычная ёлочка, и стены задрапированы вылянившими гобеленами и парчами. Убогость. Граф, мать его. Жили, можно сказать, на зарплату полковничью, а потом генеральскую, а теперь чего. Теперь на что жить жить-выживать?