— Даша, ты объяснишь мне хоть, что-то?

Я стояла перед ней, наверное, очень жалкая. Чувствуя себя от чего-то виноватой, что ношу ребёнка. Под её суровым взглядом старалась закрыться ладонями. Раздетая с потерянным взглядом, босиком на вытертом паркете. Она же, подойдя ко мне удивлённо взяла в руки кулон, что лежал в ложбинке между грудей. Бросила взгляд на серьги.

— Откуда? Георг подарил?

Кивнув в согласии, я приняла затем от неё другое платье. Она достала его из сундука, что стоял возле окна.

— Ты верно злишься на меня? Но если ждала, то почему? Мне, наверное, лучше уехать. Вызови такси, пожалуйста. Мой телефон… мне пришлось его «забыть».

— Забыть? Пришлось?

— В поезде. Как сказала твой знакомый нотариус — я точно в бегах.

Прищурив глаза, спрятав их суровое выражение за длинными ресницами и поджав губы, застёгивая мелкие пуговички моего тёмного платья, поправляя что-то на спине и затягивая шнурок, что пролегал в тонкой кулиске под грудью она молча ваяла из меня Наташу Ростову. Следом терпеливо собирала мне волосы в пучок на макушке, а затем крепила накладные кудри и тёмный кружевной чепец.

— Гель — лак на ногтях есть?

— Нет, убрала, как только узнала про беременность.

— Пошли поешь, — и снова взгляд, полный чего-то непонятного. Раздумья и неприятия. Или я ошибаюсь?

Я что-то хотела ответить, встать с табурета, но не смогла…

Рыдания, они подступили и не хотели отпускать. Всё пережитое нахлынуло враз, руки и ноги сотрясала мелкая дрожь.

— Не пойму, не пойму, что… что не так? Ты умерла или нет? Кто ты? И кто я? Почему… почему мы здесь?

Я не помнила уже себя, рыдая и заикаясь, как в детстве, после смерти родителей, закрывала лицо руками. Нервное напряжение пронизывающее каждую частицу тела, искало выход; истерика, я не могла её остановить.

Смех, я пыталась сказать, что смешное, чтобы успокоиться, но он переходил в глухие неконтролируемые рыдания, и они походили на рычание отчаявшегося зверя. Сбрасывая объятия Даши, уже не верила ни во что хорошее. Еле разборчиво, шептала о такси, желая немедленно покинуть это место.

Хаос эмоций и, в конце концов, звуки моего голоса, они были столь пронзительны, что я ощущала, будто мой разум уже навсегда сошёл с ума.

— Daria, qu’est-ce que cela signifie? (фр. Дариа', что сие значит?)

Этот властный голос наверно мог остановить даже войско Александра Македонского. Моя истерика накрылась чем-то неосязаемым, но очень плотным и непоколебимым.

Расширенными глазами я наблюдала за уверенностью и ещё чем-то неведомым, что исходило от пожилой женщины, которая, гордо неся голову, вошла в комнату.