Мирная жизнь. Спокойная, ничего не подозревающая Москва. Люди гуляют, едят мороженое, ходят на танцы и в кино. А здесь, на столе, в железной коробке лежит бомба, способная разнести нашу политическую систему в щепки.

Меня знобило. Не от страха — от понимания масштаба того, что мы затеяли.

«Стоп, „Леня“, — одернул я сам себя. — Только без паники. Ты знал, на что шел. Но продумал ли ты последствия? Политические интриги — это тебе не техника. В конструировании, внося какие-то изменения в прототип, можно рассчитывать на предсказуемые последствия. А здесь…. Здесь результат может быть прямо противоположен ожидаемому!»

На память пришло недавнее убийство канцлера Дольфуса. Нацистские путчисты просто вошли в канцелярию и пустили пулю в горло главе государства. А потом еще и требовали от него чего-то там подписать. Возможно ли такое у нас? Запросто! И Сталин наверняка держит этот пример в голове. Он и так подозрителен, а если я сейчас вывалю ему на стол доказательства того, что его обложили красными флажками, что заговор созрел в самом сердце НКВД… Не сорвет ли у него резьбу? Не устроит ли он тридцать седьмой год прямо завтра, с перепугу начав стрелять во все тени подряд?

И еще одно. Ежов. Сейчас он в Вене, лечит нервы и печень сельтерскими водами. Если Ягода рухнет завтра, то по аппаратной логике именно Ежов — куратор органов от ЦК — должен занять его место. Не расчищу ли я своими руками дорогу «Кровавому карлику»? Этот тип многократно хуже Ягоды. Он такого наворотит — фармацевт Генрих Ягода в сравнении с ним покажется безобиднейшим зайкой-поскакайкой.

Но и останавливаться на полпути тоже нельзя. Слишком глубоко я влез в это дело. Либо я рассказываю про заговор сейчас, товарищу Сталину, в его кабинете, либо — несколько позже, в камере, следователю НКВД.

«Ладно, — решил я, глядя на то, как техник опечатывает кофр сургучом. — Ежов — это проблема завтрашнего дня. Надо держать ее в уме, но сначала надо выжить, выутавшись из текущих неприятностей. Придется идти к Сталину. И тут главное — подача. Это не должно выглядеть как идеологический заговор всей партии или, скажем, „Ленинской гвардии“. Это должно выглядеть как бунт зарвавшихся жандармов — группы властолюбцев и ренегатов, предавших Хозяина. Только так мы избежим большой чистки».

Техник, наконец, собрал аппаратуру и вышел.

— Ян Карлович, — произнес я, — допустим, мы убедили Хозяина. Допустим, он поверил пленке. А дальше?

Берзин поднял на меня тяжелый взгляд.

— Что «дальше», Леонид Ильич?

— Кто наденет наручники на Ягоду? — я кивнул на окно. — Лубянка — это крепость. У них дивизия Дзержинского в Балашихе. У них полк охраны Кремля. Да что там — каждый постовой на углу — свой человек. Если мы просто придем с бумажкой об аресте, нас пристрелят в приемной.