— Я пойду как хозяйственник, — усмехнулся я, хотя веселья не было и в помине. — У меня есть железобетонный повод. Реорганизация опытных заводов авиапрома. Тема важная, но скучная до зубовного скрежета. Енукидзе в этом ничего не понимает, для него это — текучка. Я там постоянно болтаюсь с подобными вопросами. Пропустят.

— А когда попадете в кабинет?

— А вот когда попаду — тут и расскажу правду. И сразу позвоню вам по вертушке.

— Даже по вертушке нельзя говорить открытым текстом!

— «Привозите чертежи аппарата». Это будет значить: берите пленку, поднимайте группу Старинова — и гоните к Троицким воротам.

— «Чертежи аппарата», — повторил Берзин, словно пробуя слова на вкус. — Хорошо. Вас отвезти к дому? У меня есть конспиративная машина.

— Было бы неплохо. А то мне тут далеко добираться.

Я направился к двери, но задержался на пороге.

— Ян Карлович. Скажите Старинову… Пусть берут весь свой арсенал. И гранаты. На всякий случай.

Берзин молча кивнул. Лицо его в полумраке казалось высеченным из камня.

Я вышел на лестничную клетку, а затем и на улицу. У соседнего подъезда, в тени разросшегося тополя, уже урчал мотором неприметный черный «газик» с брезентовым верхом. Шофер, человек из Разведупра, молча кивнул мне, едва я коснулся ручки дверцы. Лишних вопросов здесь задавать не привыкли.

— К Дому на Набережной, на Серафимовича, — бросил я, садясь на жесткое сиденье. — Но к самому подъезду не подвози. Высадишь на Софийской, у Москворецкого моста. Дальше я сам дойду. Нечего внимание привлекать.

Машина рванула с места, шурша шинами по брусчатке. Москва жила своей жизнью, пахло пылью и цветущей липой. Где-то играл патефон. Люди готовились ко сну, строили планы на завтра, любили, ссорились. Никто из них не знал, что эта ночь может стать поворотной в истории страны.

Заснуть в эту ночь мне не удалось. Мерил шагами кабинет, курил одну папиросу за другой, глядя на зубчатые стены Кремля на том берегу. Раньше этот вид вызывал трепет причастности к великому. Сегодня я смотрел на него и думал, что там, за красными стенами, дремлет вулкан, и я собирался собственноручно разбудить его.

На кухне звякнула посуда. Лида.

Я вышел к ней, стараясь придать лицу беззаботное выражение. Она стояла у плиты, заваривая чай, в простом домашнем халате, такая родная, теплая и уютная.

— Ты совсем не ложился, Леня? — она обернулась, и в ее глазах я увидел тревогу. Женщины чувствуют беду кожей, как звери — землетрясение. — Тебе удалось попасть на эту тайную… — начала она и осеклась, увидев, как исказилось мое лицо.

Быстро подойдя к раковине, я на полную открыл оба крана. Вода, журча, хлынула в чугунную чашу.