Оставался только один выход. Идти к Сталину. Поэтому, собрав в папку расчеты эффективности люизита из Белоруссии, заметки о сравнительном применении авиабомб на приложил к ним смету на экономию взрывчатки для сноса Корчевы и тяжело вздохнул. Только Вождь мог разрубить этот бюрократический узел одним росчерком пера.

* * *

В приемной товарища Сталина я просидел почти шесть часов. Ждать своей очереди пришлось долго: сначала у Вождя шло тяжелое совещание с металлургами, затем докладывал Нарком иностранных дел, а после него за массивными дубовыми дверями долго шло совещание по нефтехимической промышленности. Вся страна жила в изматывающем ночном ритме своего руководителя, и пробиться в этот график было настоящим испытанием на прочность.

Был тут и еще один не очень лестный мне аспект: мои акции у Сталина, очевидно, упали. Иначе меня приняли бы незамедлительно. Вот так вот: три месяца назад я был героем, разоблачившим заговор и утершим нос чекистам, а теперь — чем-то не угодил. У нас это запросто.

К полуночи, когда я уже механически допивал третий стакан крепкого, давно остывшего чая, ко мне неслышно подошел Поскребышев.

— Леонид Ильич, — едва заметно шевельнув губами, шепнул верный секретарь Вождя, наклонившись, чтобы забрать с моего столика пустой стакан. — Будьте предельно осторожны. Климент Ефремович ушел полчаса назад. Он успел доложить о вашей… инициативе с Корчевой.

Тут я, честно говоря, напрягся. Представляю, что он там порассказал!

— И каков был отзыв?

— Крайне негативный, — так же тихо ответил Поскребышев, не глядя на меня. — Нарком назвал вашу затею возмутительным самоуправством и опасной политической авантюрой. Готовьте аргументы.

«Ну вот в чем дело» — удовлетворенно подумал я, едва заметно кивая в знак благодарности. Дело было не только в межведомственной субординации или страхе перед досрочным выселением тысяч людей. Ворошилов, судя по всему, просто боялся.

Нарком обороны прекрасно видел, что я лезу в его епархию. Очевидно, он понимал, что я — крайне опасный соперник. Если я получу «свой» полигон и устрою реальные, а не парадно-картонные маневры, то непременно вытащу на свет божий истинное состояние наших ВВС. Все огрехи, приписки и недоработки в боевой подготовке, которые на поверку наверняка окажутся вопиющими. Вероятно, Климент Ефремович всерьез решил, что я под него копаю, целенаправленно собирая убийственный компромат, чтобы «подсидеть» и выставить его перед Вождем некомпетентным глупцом. А в этих коридорах таких вещей не прощали.

Не успел я додумать эту мысль, как зуммер на столе секретаря коротко и требовательно рыкнул. Поскребышев мгновенно выпрямился, вернув лицу привычное непроницаемое выражение, и кивнул на тяжелую дубовую дверь: — Проходите. Товарищ Сталин вас ждет.