В голове моей мгновенно вспыхнула панорама Москвы. Мы ведь сейчас роем первую очередь метро! Каганович и Хрущев каждый день докладывают о проходке шахт. Но вопрос энергетики решается по старинке — планируется обычный, открытый верхний токосъем, как в берлинском «У-Бане» или в Лондоне.

А ведь нас в Москве зимы не чета нью-йоркским. Линии метро пока подземные, но скоро мы выйдем на поверхность — в депо, на открытые участки до «Сокольников» или в Измайлово. И там наш «классический» рельс мгновенно обмерзнет. Мы будем жечь электричество на его обогрев, будем гонять ночами спецвагоны, счищать наледь…

А безопасность? Сколько наших рабочих, неопытных, усталых, может погибнуть, просто оступившись в туннеле и задев ногой открытый рельс под напряжением 825 вольт? Десятки? Сотни?

Этот деревянный кожух и прижим снизу решали все проблемы разом.

— Спасибо, сэр! — я с чувством пожал руку удивленному железнодорожнику. — Вы мне только что сэкономили миллионы рублей и спасли сотни жизней.

Паровоз заменили. Я взлетел по ступенькам в вагон, на ходу вытаскивая блокнот. Устинов поднял голову.

— Что случилось, Леонид Ильич? Едем?

— Непременно, непременно едем, да еще как, Дмитрий Федорович! — говоря это, я торопливо набрасывал эскиз: перевернутая буква «П» рельса, защитный кожух, рычаг токоприемника. — Пишите в список первоочередных дел по возвращении: «Метрострой». Встреча с товарищем Роттером, начальником техотдела Метростроя, и инженерами-электриками. Мы должны немедленно изменить конструкцию контактного рельса в Московском метрополитене! Будем внедрять «американскую схему» с нижним токосъемом. Иначе мы наших людей поубиваем и зимой встанем.

Закончив, я посмотрел на свой рисунок. Это была первая, незапланированная, но, возможно, самая гуманная находка нашей поездки. В Москве скоро поедут поезда, и они должны быть безопасными.

* * *

Наконец наш экспресс «New York Central» вырвался из каменных ущелий Манхэттена и, набирая ход, понесся на запад, вдоль широкой, свинцовой ленты Гудзона. Мощный паровоз мерно тащил состав, не забывая стравливать лишний пар. Удивительно — пятнадцать лет я здесь, но никак не привыкну к паровозам. Для меня, человека из двадцать первого века, это — все еще ожившая история. Черный, лоснящийся от смазки исполин, с ведущими колесами выше человеческого роста, шипел и плевался паром, как живое существо. КПД — дай бог семь процентов, расходует уголь тоннами, требует армию людей для обслуживания… Винтаж, архаика. Но, черт возьми, красиво!

— Прохладно, — заметил Устинов, потирая плечи. — Дует откуда-то?