— Ян Карлович, — сказал я в конце, — я уезжаю за границу минимум на три месяца. Возможно, командировка затянется. А ситуация в Ленинграде, вокруг Кирова, мне очень не нравится. Там зреет что-то нехорошее.

— Мои люди тоже это чувствуют, — глухо ответил он. — После съезда обострились какие-то странные разговоры вокруг ленинградской парторганизации, особенно у… смежников.

— Я прошу вас, — я посмотрел ему прямо в глаза, — пока меня не будет, возьмите его под свой, личный, негласный контроль. Втайне от «соседей». Пусть ваши лучшие ребята из ленинградской резидентуры присмотрят за ним. Просто присмотрят. И если что — вмешаются.

Он долго молчал, а потом коротко, по-военному, кивнул.

— Будет сделано, Леонид Ильич.

Этого было достаточно. Я знал, что Берзин свое слово сдержит.

Вечер перед отъездом получился тихим и как будто тягучим, как застывший мед. В квартире пахло нафталином из распахнутых платяных шкафов и мамиными пирогами. Суета сборов, казалось, находилась где-то в другом измерении. Мать, поджав губы, уложила в мой жесткий фибровый чемодан теплые шерстяные носки — аргументы о том, что весной в Америке, даже самыми северными из своих штатах находящейся на широте Каменского, очень жарко, на нее не произвели ровно никакого действия. Рядом Валя заботливо заворачивала в полотенце банку вишневого варенья. Эта простая, почти деревенская забота, с вареньем и носками, так диссонировала с грядущей охотой за радиолампами и атомными секретами, что мне не удавалось сдержать улыбку.

Поздно вечером, когда все домашние уже угомонились, я сидел с Лидой на кухне. Я дал ей последние инструкции. Она кивала, не перебивая. Вся наша жизнь в течение двух месяцев сжималась в этом коротком деловом разговоре.

— Я договорился. В твоем распоряжении будет машина с водителем, — сказал я. — Если что-то понадобится, позвони прямо помощнику Микояна. Он все решит.

— Я справлюсь, — тихо ответила она. — Ты главное… возвращайся.

Перед самым уходом я зашел в детскую. В своей кроватке, раскинув ручки, спала Галочка. Ровное, едва слышное дыхание, смешная складочка на щеке. Я долго стоял, глядя на нее, и во мне поднималась тихая нежность. Вся эта погоня за технологиями, весь этот риск, от которого стыла кровь, — все это ради того, чтобы у таких вот маленьких, беззащитных существ было будущее. Другое будущее, без авиабомб и голода.

Я осторожно, боясь разбудить, наклонился и поцеловал ее в теплый, пахнущий молоком лоб. Она слабо причмокнула в ответ и продолжила спать.

* * *

…Глухая ночь. Ленинградский вокзал. Шипящий пар паровоза, отблеск мокрых от измороси рельсов, резкие окрики сцепщиков. У вагона «Красной стрелы» мы стояли с Лидой. Она была в легком пальто, без платка, и ветер трепал ее волосы. Мы молчали. Все слова были секреты. Осталось только это — последнее, отчаянное объятие, в котором смешались страх, надежда и обещание возвращения.