Нет, это будет последняя операция. Нервные клетки, как говорят доктора, не восстанавливаются. А ему хочется провести остаток дней провести в собственном доме, наслаждаясь всем, что позволяют заработанные на службе рейха деньги.

Винкельхок вышел из мобиля и встал чуть в стороне. Снова заныли рёбра, и он вновь потёр грудную клетку, не столько массируя, сколько успокаивая себя привычным движением. Ему страшно хотелось курить, но сейчас это делать было нельзя: огонёк сигареты может привлечь чрезмерно любопытных охранников, а это — лишний риск. Вообще вся эта поездка в Россию — сплошной риск. Варварская, непредсказуемая страна. От того сейчас и нервы, и беспокойство, что в любой момент может произойти что угодно.

Где-то далеко раздались крики, шум, а чуть позже и выстрелы. Сравнительно неподалёку затопали тяжелые ботинки: охрана, как и было задумано, бегом отправилась разбираться с бузотёрами. На долю секунды в темноте моргнул синий фонарик и тут же погас: Крюгер со взломщиком отправились на дело. У них будет минут пятнадцать на то, чтобы вскрыть сейфы, покидать бумаги в баулы и добежать сюда, к мобилю.

Желание закурить становилось нестерпимым. Винкельхок отвернулся и заставил себя пялиться в ночную черноту, а не в то место, где предположительно находится ангар.

За спиной раздалось топанье ног бегущего человека. Слишком рано и для Крюгера, и для Шрайбера. Винкельхок повернулся и едва сдержал восклицание: у ангара, в котором сейчас должны находиться Крюгер и взломщик, плясали языки огня. Вот оно, случилось. Чёртовы русские! Швайнехунд!

Свет пламени на миг заслонила черная фигура, в нос ударил запах керосина, а в следующее мгновение германского резидента сбил с ног сильный толчок. Винкельхок не удержался на ногах и рухнул плашмя на спину. Под голову подвернулся случайный камень, и ночь, озарённая внеплановым пожаром, стала поистине непроглядной.

* * *

Подпрапорщик барон Виктор Кутайсов последние недели пробыл под домашним арестом. Братовья оккупировали дом, а полупарализованный отец, которого после всех дурных известий хватил удар, не мог отправить их восвояси. Старый упрямец сейчас и вовсе ничего не мог. Нанятая сиделка кормила его с ложечки, подкладывала по необходимости утку, переодевала и меняла пачканое бельё. Сам же старый барон мог лишь лежать или сидеть, обложенный подушками. Он не был в состоянии вымолвить ни слова, лишь тряс головой и свирепо вращал глазами.

Врач предлагал собрать консилиум и признать старика недееспособным. Братья были не против, но при этом неизбежно вставал вопрос о завещании. А в завещании, как было достоверно известно со слов того же барона, все имущество отходило младшенькому. Не было никаких сомнений, что тот в кратчайшие сроки спустит всё до копейки, потому братья ездили в Алушту, а то и в Симферополь, совещались с различными юристами: нет ли возможности завещание опротестовать и оттяпать хоть какую-то долю малую.