Я вдруг вспомнила, как вчера вечером сама проверяла свечи в гостевых комнатах. Как велела принести больше мёда для горячих лепёшек, потому что Совет собирался после дороги, а старики не любили пустой стол. Как поправляла скатерть на длинном столе, думая, что речь пойдёт о зимних запасах и жалобах с дальних пастбищ.

Я готовила дом к Совету, который должен был меня изгнать.

От этой мысли стало так стыдно, будто виновата была я.

— За что? — спросила я.

Никто не ответил сразу.

Именно эта пауза оказалась хуже любого обвинения. Если бы мне бросили в лицо измену, ложь, предательство, слабость, бесплодность, что угодно из тех слов, которыми стая привыкла резать женщин, я бы хотя бы знала, откуда идёт удар. Но молчание было вязким и тёмным. В нём не было причины. Только решение.

Рейнар наконец посмотрел на меня.

Серые глаза, которые я любила, были холоднее снега за окнами.

— Так нужно для стаи.

Я даже не сразу поняла, что это и есть весь ответ.

— Для стаи? — повторила я.

Голос сорвался, но я удержала себя. Не подняла руки к груди, не шагнула к нему, не стала хвататься за край стола, хотя очень хотелось. Я слишком хорошо знала эти стены. Они помнили каждую мою улыбку, каждое утро, когда я вставала раньше служанок, чтобы проверить, не замёрзли ли дети младших семей в северном крыле. Они помнили, как я встречала женщин после долгих переездов, как мирила братьев, как училась понимать волчьи законы, хотя сама родилась не в этой стае.

А теперь эти стены молчали.

— Я три года была твоей женой, — сказала я. — Три года держала этот дом, пока ты уходил на границы, на сборы, на переговоры. Я знала, кто в какой комнате спит, у кого болеет старуха-мать, кому нужен тёплый угол, кто поссорился с соседом, у кого ребёнок боится ночных звуков в лесу. И теперь ты говоришь мне только это?

Рейнар напрягся. Я увидела, как на его скуле дрогнула мышца.

Значит, всё-таки услышал.

— Не усложняй, Алиса.

Эти слова были как пощёчина.

Не усложняй.

Не плачь.

Не спрашивай.

Не напоминай мне, что у тебя есть сердце.

Я медленно вдохнула. Воздух пах дымом, мокрой шерстью, холодом с улицы и чужими духами Лианы — лёгкими, сладкими, неуместными среди старого камня и волчьих знаков.

— А как мне проще? — спросила я. — Подойти к дверям и поблагодарить за то, что меня выгнали не ночью?

Среди старших кто-то опустил глаза. Кто-то недовольно кашлянул. Борн сжал губы, будто я нарушала приличия, хотя приличия уже лежали на полу между мной и Рейнаром, растоптанные его сапогами.

Лиана сделала шаг вперёд.

— Алиса, никто не хочет тебя унизить.