Вот тут я посмотрела на неё.

По-настоящему.

Она была красива. Это я знала и раньше, но раньше красота Лианы не касалась меня так близко. Светлые волосы, тонкая шея, уверенная осанка женщины, которую с детства учили входить в любой зал так, будто он уже принадлежит ей. На её плечах лежала белая шаль с серебряной вышивкой, и узор на ней был похож на волчьи следы.

Мои следы из этого дома уже заметало снегом.

— Не надо, — сказала я.

Лиана вскинула брови.

— Я только хотела…

— Не надо говорить так, будто ты случайно оказалась здесь.

В зале опять стало тихо. Но теперь тишина была другой. Живой. Осторожной. Люди ждали, сорвусь ли я, закричу ли, дам ли им право потом шептать, что альфа поступил правильно, потому что отвергнутая жена показала своё истинное лицо.

Лиана чуть побледнела, но быстро взяла себя в руки. Она даже сумела улыбнуться уголками губ.

— Мне жаль, что ты воспринимаешь всё так болезненно.

Странное дело: иногда женщину добивают не крик и не ненависть, а вот такое мягкое, чистое, правильное сочувствие. Им будто накрывают сверху, чтобы ты задохнулась тихо и прилично.

Я перевела взгляд на Рейнара.

— Это из-за неё?

Он шагнул ко мне так резко, что серебряная цепь на его груди звякнула.

— Достаточно.

И всё-таки ответил.

Не словами.

Тем, как встал между нами. Не рядом со мной — перед ней.

Волки понимали такие жесты лучше любых речей. Стая тоже поняла. По залу прошла едва заметная волна: кто-то вдохнул, кто-то отвёл взгляд, кто-то уже мысленно переставлял меня с места хозяйки дома туда, где держали старые вещи до вывоза.

У меня внутри что-то оборвалось.

Не громко. Не красиво. Без того драматического треска, который бывает в романах, где героиня в один миг становится сильной и гордой.

Нет.

Просто стало пусто.

Так пусто, что я вдруг заметила глупые мелочи: у Борна на рукаве торчит нитка; у среднего старейшины неровно застёгнут ворот; на полу возле очага лежит крошка от утреннего хлеба, который я сама велела испечь с тмином, потому что Рейнар любил именно такой.

Любил.

Я ухватилась за это слово и сразу отпустила.

— Что мне оставляют? — спросила я.

Рейнар отвёл взгляд первым.

И от этого стало ещё больнее.

Борн поднял дощечку с печатью и заговорил быстрее, деловитее, будто мы наконец перешли к удобной части, где женщина больше не задаёт вопросов, а просто получает список потерь.

— По решению альфы и Совета тебе сохраняют личную одежду, украшения, полученные до брака, и право проживания в старом доме у южной дороги.

Я знала этот дом.

Все знали.

Даже не дом — бывшая пекарня на краю поселения. Низкая, просевшая, с заколоченной задней дверью и крышей, которую каждый год обещали починить, но каждый год находились дела важнее. Там когда-то пекли хлеб для дорожных отрядов, потом хозяйка умерла, её сын ушёл из стаи, а печь осталась холодной. Дети бегали мимо неё быстро, потому что по вечерам в пустых окнах темнело так, будто дом смотрел наружу.