Рейнар смотрел на меня так внимательно, что я едва не сбилась. Раньше, когда он так смотрел, мне хотелось говорить тише, ближе, только для него. Теперь приходилось удерживать каждый звук ровным.

— Алиса…

— Нет. Ты сейчас выслушаешь. Вчера ты сказал, что так нужно для стаи. Сегодня я спрашиваю: для какой стаи? Для той, где дети с метками прячутся по дворам? Для той, где старейшины знают их имена, но не знают, ели ли они? Для той, где отвергнутой женщине дают мёртвый дом, а потом пугаются, когда он оживает?

Он шагнул через порог.

Серебряный круг на полу вспыхнул.

Не ярко, не угрожающе. Просто свет поднялся тонкой линией между ним и печью, и Рейнар остановился. Тима снова пискнул и спрятался за меня. Тая раскрыла глаза, Мир прошептал что-то совсем тихо, может, имя печи, а может, просто выдохнул от страха.

Рейнар посмотрел вниз.

— Он не пускает меня.

В его голосе впервые не было приказа. Только удивление.

— Может, старый круг тоже не любит, когда детей забирают от очага, — сказала Тая.

Я бросила на неё предупреждающий взгляд, но Рейнар услышал.

Он медленно снял перчатку с правой руки. Я напряглась. Он заметил это и остановился.

— Я не трону их.

— Ты уже сказал, что пришёл забрать.

— Я сказал то, с чем пришёл.

— А теперь?

Он посмотрел на Тиму, который всё ещё держался за мою юбку. Потом на Таю, стоявшую рядом слишком прямо. Потом на Мира, который молчал у печи и сжимал в руках полотенце, будто это могло стать щитом.

— Теперь я хочу увидеть приют сам.

Я не ожидала этих слов.

Тая тоже. Она недоверчиво покосилась на него.

— Зачем?

— Потому что альфа должен знать, чего боятся дети его стаи.

Сказано было правильно. Почти красиво. Но доверие не возвращалось от правильных фраз.

— Это нужно было сделать раньше, — сказала я.

Рейнар принял и это.

— Да.

Одно короткое слово оказалось тяжелее длинных оправданий.

Я не знала, что с ним делать. Вчера он разрушил мою жизнь. Сегодня стоял на пороге и впервые признавал, пусть не перед Советом, не перед всей стаей, а только здесь, среди муки, яблочных пирожков и трёх испуганных волчат, что чего-то не знал. Чего-то не сделал. Чего-то не увидел.

Это не меняло прошлого.

Но меняло утро.

— Дети останутся здесь до твоего возвращения, — сказала я.

Рейнар посмотрел на меня.

— До моего решения.

— Нет. До твоего возвращения. Решение о том, будут ли они снова ночевать в страхе, ты не примешь за них и без них.

Его губы чуть дрогнули. Не улыбка. Скорее тень той усталости, которую он обычно не показывал.

— Ты говоришь со мной не как раньше.

— Раньше я говорила с мужем.

Тишина после этих слов стала такой плотной, что даже печь на миг притихла.