Я замесила новое тесто — не много, на один большой каравай. Руки вошли в муку спокойно, но в груди всё ещё жило напряжение. Я ждала любого звука с дороги. Шагов Борна. Голоса Лианы. Стука стражи. Возвращения Рейнара.

Дом тоже ждал.

Печь горела ровно, но круг на полу не исчезал. Три следа внутри стали чётче, а рядом с ними, если смотреть под углом, проступала тонкая пустая линия, будто место для ещё одного знака. Я не понимала, что это значит, и от этого хотелось скорее найти Агнию, её книгу, её старые записи, хоть что-то. Но пока у меня были только дети, тесто и утро, которое могло сломаться в любой миг.

Ближе к полудню Тима начал клевать носом прямо над миской с яблоками.

— Иди на лавку, — сказала я.

— Я не сплю.

— Конечно. Ты просто очень медленно моргаешь.

Он упрямо помотал головой, но через минуту всё-таки сполз с табуретки и перебрался к печи. Мир накрыл его одеялом Мары. Тая сделала вид, что не смотрит, а сама поправила край у Тимы под подбородком.

— Он маленький, — сказала она, заметив мой взгляд.

— Я вижу.

— Он не всегда понимает, когда надо молчать.

— В четыре года не нужно всё время понимать, когда надо молчать.

Тая замерла, будто эта мысль была новой.

— А когда нужно?

Я поставила каравай на камень и закрыла печную заслонку.

— Когда слушаешь, как поднимается хлеб. Когда кто-то спит. Когда сердце слишком устало и ему надо немного тишины. Но не потому, что боишься попросить воды или сказать, что тебе холодно.

Она отвернулась.

— В приюте за это ругали.

— Здесь не приют.

— Пока.

— Тая.

Она посмотрела на меня упрямо.

— Я не хочу привыкать.

Вот теперь я поняла. Не всё, но достаточно. Она не спорила ради спора. Не кололась потому, что была злой. Она защищалась от самого страшного — от надежды. Потому что если привыкнуть к теплу, а потом тебя снова вытащат на холод, будет больнее, чем если всё время считать дом временным.

Я подошла к ней, но не слишком близко.

— Тогда не привыкай сразу, — сказала я. — Просто сегодня помоги мне с полками. А завтра посмотрим.

Тая долго молчала. Потом взяла тряпку.

— Полки грязные.

— Очень.

— Вы без меня плохо вымоете.

— Наверное.

Она фыркнула, но уже без прежней злости.

Рейнар вернулся, когда каравай только начал пахнуть готовым хлебом.

Я услышала его шаги раньше стука. Теперь он действительно был один. Ни Борна, ни писаря, ни стражи. Только тяжёлый хруст снега у крыльца, пауза перед дверью и спокойный удар костяшек по дереву.

Дети замерли.

Тима проснулся сразу, будто страх сидел в нём ближе сна. Мир встал у печи, Тая возле прилавка сжала мокрую тряпку.

Я открыла дверь.