Серебряный круг у каменного зева светился теперь ярче. Внутри него проступили три детских следа и та же раскрытая ладонь.

— Это знак принятия, — сказал Рейнар.

Я резко повернулась к нему.

— Ты знаешь?

Он медленно выдохнул.

— Не всё. Только то, что слышал в детстве. Старые дома тёплого круга принимали тех, кого стая должна была защитить.

— И что это значит?

Рейнар молчал так долго, что я уже поняла: ответ будет тяжёлым.

— Если круг принял ребёнка, его нельзя забрать силой без суда полного Совета и слова альфы.

Тая выпрямилась.

— Значит, мы можем остаться?

Рейнар посмотрел на неё, потом на меня.

— До суда — да.

Тима вдруг выдохнул так громко, будто всё это время не дышал. Мир закрыл глаза. Тая отвернулась к печи, но я успела увидеть, как у неё дрогнули губы.

Я поставила каравай на стол, хотя руки снова начали дрожать.

— Тогда хлеб говорит громче нас, — сказала я.

Рейнар чуть наклонил голову.

— Похоже на то.

Тима выбрался из-за моей юбки. Сделал шаг к столу, потом ещё один. Он смотрел то на каравай, то на печь, то на меня. И вдруг, совсем тихо, будто слово само сорвалось с языка раньше, чем он успел испугаться, сказал:

— Мам, а можно мне кусочек с ладошкой?

Всё остановилось.

Тая резко вдохнула.

Мир открыл глаза.

Я застыла с ножом в руке и почувствовала, как мир под ногами стал тонким, ненадёжным, слишком светлым. Это слово не должно было прозвучать. Не так быстро. Не от ребёнка, который знал меня всего несколько дней. Не при Рейнаре. Не в доме, который сам ещё решал, кого принять.

Тима понял, что сказал, и побледнел.

— Я… я не хотел. Алиса, я…

Я опустилась перед ним на колени раньше, чем он успел отступить.

— Тихо.

Он смотрел на меня с ужасом, будто за это слово его могли наказать сильнее, чем за рассыпанную муку или ночной плач.

Я осторожно взяла его маленькие ладони в свои.

— Тима, за такое не ругают.

— Я случайно.

— Я знаю.

— Можно я больше не буду?

У меня защипало глаза.

Я не посмотрела на Рейнара. Не смогла. Если бы посмотрела, наверное, увидела бы слишком много или, наоборот, ничего. А мне нужно было удержать ребёнка, который испугался собственного желания быть кому-то родным.

— Можно говорить только тогда, когда само захочется, — сказала я. — А можно не говорить. Я всё равно отрежу тебе кусочек с ладошкой.

Тима моргнул. Потом кивнул.

Очень серьёзно.

Я поднялась и только тогда увидела Рейнара.

Он стоял у печи неподвижно, будто тот самый старый круг теперь держал не его ноги, а дыхание. Лицо у него было бледным, глаза — тёмными, и в них впервые за всё время не осталось ни приказа, ни власти, ни уверенности альфы.