Я должна была бы почувствовать облегчение.

Вместо этого почему-то стало больно.

Потому что он мог быть таким. Мог слушать. Мог видеть. Мог прийти без стражи и принести не приказ, а тёплые вещи. Значит, вчера он тоже мог хотя бы спросить меня, хотя бы объяснить, хотя бы не делать из моего унижения праздник для Лианы.

— Спасибо, — сказал Мир вдруг.

Рейнар посмотрел на него.

Мир стоял очень прямо, руки по швам, ворот натянут почти до подбородка.

— За вещи, — добавил он, будто боялся, что благодарность окажется слишком большой.

— Это не милость, — сказал Рейнар. — Это долг стаи.

Мир кивнул, хотя, кажется, не до конца понял.

Тима осторожно вылез из-под одеяла и подошёл к свёртку. Пальцем тронул варежку.

— Можно?

— Можно, — сказала я.

Он взял варежки и прижал к груди. Потом посмотрел на Рейнара, но сразу спрятался за мою юбку.

Рейнар видел.

И, кажется, это было тяжелее любого упрёка.

— Я поставлю у дороги двух стражей, — сказал он.

— Нет.

Он поднял брови.

— Алиса.

— Дети и так боятся. Если у пекарни встанет стража, все решат, что мы под надзором.

— А если Борн вернётся?

— Ты же сказал, что приказал нас не трогать.

Он сжал губы.

— Я сказал. Но не все любят слышать с первого раза.

— Тогда пусть один из твоих людей ходит по дороге, не у дверей. И пусть это будет не тот, кто приходил с Борном.

Рейнар смотрел на меня долго.

— Ты всегда умела распоряжаться так, что людям казалось, будто они сами это предложили.

— Это претензия?

— Нет.

В его голосе на миг появилась тень прежнего тепла. Я почти испугалась её. Потому что сердце, глупое, живое, раненое сердце, слишком быстро откликнулось на знакомую интонацию.

Я отвернулась к печи.

— Каравай готов.

Не знаю, зачем сказала. Чтобы прервать это мгновение. Чтобы вернуть себя в дом, где всё было проще: хлеб нужно вытащить, детей накормить, стол вытереть, страх разложить по углам и не дать ему сесть во главе.

Я взяла полотенце, открыла заслонку и достала каравай.

Он получился красивым. Удивительно красивым для муки, которая пережила заброшенные годы, для рук, которые дрожали, для дома, где крыша всё ещё пропускала снег. Корка была ровной, золотистой, с тонкими надрезами в виде круга и трёх маленьких следов внутри. Но теперь рядом с ними появился четвёртый знак.

Не след.

Ладонь.

Маленькая, раскрытая, будто кто-то просил не гнать.

Я замерла.

Рейнар подошёл ближе, но не слишком. Дети тоже смотрели на хлеб. Тая медленно опустила тряпку, Мир приоткрыл рот, Тима высунулся из-за моей юбки, всё ещё сжимая варежки.

— Я этого не делала, — сказала я.

Голос прозвучал хрипло.

Рейнар посмотрел на каравай, потом на печь.