Я не удержалась и улыбнулась.

Работа пошла шумно. Мужчины стучали наверху, с потолка сыпалась старая пыль, Тима каждый раз вздрагивал от громкого удара, а Тая раздражённо объясняла ему, что “если бы дом ломали, звук был бы другой”. Откуда она это знала, я спрашивать не стала. У волчат с метками было слишком много знаний, которые не должны были принадлежать детям.

К обеду передняя комната пекарни выглядела уже не так сиротливо. Полки держались ровнее, прилавок я накрыла чистой тканью, на окне вместо старой рваной занавеси повесила светлый кусок полотна, который нашёлся у Мары в корзине. Возле печи сушились мокрые варежки, рядом стояла кадка с тестом, а по дому тянулся запах яблочных булочек.

Этот запах первым привёл покупателей.

Вернее, не покупателей — осторожных людей, которые делали вид, что просто проходят мимо.

Сначала пришла та самая девочка Мары, зажав в кулаке медную монетку. Она стояла у порога и шептала, что мама просила один маленький хлеб, если “у Алисы лишний”. Потом старик в овчинном тулупе принёс мешочек сушёных ягод и сказал, что платить деньгами пока не может, но ягоды хорошие, лесные. Следом прибежал мальчишка, вчера оставивший яйца, и спросил, можно ли купить пирожок для бабки, потому что она всю ночь вспоминала, как пекарня пахла раньше.

Я не знала цен.

Это оказалось почти смешно. В волчьем доме я распоряжалась кладовыми, считала мешки зерна, свечи, полотно и мёд, знала, сколько уходит на большой ужин Совета, но здесь, за своим собственным прилавком, с мукой на рукавах и ребёнком за спиной, растерялась перед первой медной монеткой.

— Один пирожок стоит… — начала я и замолчала.

Тая вынырнула из-за прилавка.

— Две маленькие монеты.

Я посмотрела на неё.

— Почему две?

— Потому что яблок мало, а тесто хорошее. Но если для бабки, можно одну и горсть дров потом.

Мальчишка оживился.

— Я принесу дрова!

— Сухие, — строго добавила Тая. — Не мокрые, как в прошлый раз.

Он покраснел.

— Они не были мокрые.

— Были.

— Немножко.

— Мокрые дрова дымят.

Гарт у двери кашлянул, пряча улыбку.

Я смотрела на Таю и вдруг поняла: девочка впервые за эти дни спорила не для защиты. Не чтобы оттолкнуть. Не чтобы предупредить, что её лучше не трогать. Она торговалась за пекарню. За наш стол. За общее тепло.

— Договорились, — сказала я мальчишке. — Одна монета и сухие дрова.

Тая посмотрела на меня с лёгким одобрением, будто я сдала важную проверку.

До вечера у нас купили почти всё.

Не много, конечно. Не так, как в настоящей пекарне, где к рассвету должны стоять ряды караваев, булок, лепёшек и сладких плетёнок. Но для дома, который ещё три дня назад считали мёртвым, это было почти невероятно. Люди приходили по одному, редко парами, оглядывались на дорогу, быстро брали хлеб и уходили, будто боялись, что за ними следят. Но возвращались. Некоторые оставляли не деньги, а дрова, крупу, ткань, гвозди, старую кружку, мешочек яблок. Одна женщина принесла детские носки и сказала, не глядя на волчат, что у её сына нога выросла, а выбрасывать жалко.