Я принимала всё.

Не как милостыню. Как первые ниточки, которыми пекарня снова пришивалась к стае.

Ближе к сумеркам Гарт закончил с крышей и спустился, отряхивая с плеч снег.

— До весны простоит, — сказал он. — А весной нужно будет менять нормально.

— До весны я доживу — уже хорошо.

Он посмотрел на меня строго.

— Не говорите так.

Я удивилась.

Гарт насупился ещё сильнее, будто сам не ожидал от себя этих слов.

— Детям не надо слышать, что взрослые сомневаются, доживут ли до весны.

Я медленно кивнула.

— Вы правы.

Он покосился на Тиму, который спал на лавке, уткнувшись носом в варежки.

— И ещё. У дороги крутился человек Борна. Я его видел. Не подходил, но смотрел.

— Рейнар сказал, что дети остаются.

— Борн не всегда любит чужие слова. Даже если это слова альфы.

Я вытерла руки о передник.

— Спасибо, что сказали.

— Дверь держите закрытой. И заднюю тоже.

— Буду.

Гарт помялся у порога, потом вдруг достал из-за пазухи маленький свёрнутый мешочек.

— Это не мне. Мара передала.

В мешочке лежали две катушки ниток, игла, кусок мыла и маленький деревянный гребень.

— Сказала, детям пригодится, — добавил он.

Я провела пальцами по гребню. Вещь была простая, тёмная от времени, но гладкая, много раз держанная в руках. У меня защипало глаза, и я быстро закрыла мешочек.

— Передайте ей спасибо.

— Сами передадите. Она завтра обещала зайти.

После его ухода пекарня как будто выдохнула. День был длинным, шумным, полным людей, стуков, запахов, осторожных взглядов и маленьких покупок. Внутри у меня всё болело от усталости, но эта усталость была другой. Не как после зала Совета, где из меня будто вынули кости. Теперь я устала от работы. От жизни. От того, что дом требовал рук, а дети — внимания, и каждый час нужно было что-то решать.

Я могла с этим справляться.

Пока я раскладывала остатки хлеба, Тая взяла гребень и села рядом с Тимой. Малыш сонно морщился, когда она пыталась распутать ему волосы, но не уходил. Мир чистил печной камень сухой тряпкой, хотя я просила его отдохнуть. Ему нравилось касаться узоров, когда они не светились слишком ярко.

— Алиса, — сказал он вдруг.

— Что?

— Если нас примет круг… это значит, мы не меченые?

Тая замерла с гребнем в руке.

Я не знала, что ответить. Очень хотела сказать да. Хотела стереть с их кожи эти страшные перечёркнутые следы одним словом. Но метки оставались. Мир прятал свою под воротом. Тима закрывал запястье рукавом. Тая держала подбородок высоко, но, когда думала, что никто не видит, поправляла воротник так, чтобы знак на шее был меньше заметен.

— Я думаю, — сказала я осторожно, — круг не отменяет того, что с вами случилось.