Лиана боялась.

Не меня. Пока нет.

Но того, что вокруг меня появлялось.

— Зачем вам это? — спросила я. — Вы уже получили волчий дом. Моё место. Его защиту. Что вам до старой пекарни?

Она посмотрела на печь.

И вот тут я увидела настоящее.

Не зависть. Не просто ревность. В её взгляде была тревога, слишком острая для женщины, которая якобы победила.

— Потому что ты не понимаешь, с чем играешь, — сказала она тише. — Этот дом не делает женщин счастливыми. Он делает их нужными. А нужную женщину сложнее убрать.

Я не сразу ответила.

За тонкими словами прятался смысл, который она, возможно, выдала случайно. Нужная женщина. Не любимая. Не законная. Не избранная. Нужная. Та, к кому идут люди, дети, старые дома, сама память стаи. И если Рейнар начнёт это видеть, белая шаль Лианы в волчьем доме может оказаться не такой уж прочной.

— Значит, вы боитесь не моей бедности, — сказала я. — А моей пользы.

Её лицо стало неподвижным.

— Я боюсь хаоса.

— Нет. Вы боитесь, что люди перестанут считать меня изгнанной.

Лиана резко подошла ближе, но голос не повысила.

— Послушай меня внимательно. Рейнар может испытывать вину. Мужчины часто путают вину с чувствами, особенно когда видят слёзы, детей и тёплый очаг. Но вина проходит. А Совет остаётся. Закон остаётся. И я останусь рядом с ним, когда твой старый дом снова заколотят досками.

Сверху едва слышно скрипнула половица.

Лиана услышала и улыбнулась.

— Они милые. Особенно маленький. Тимофей, кажется?

Я шагнула между ней и лестницей.

— Не произносите их имена так, будто они уже в ваших списках.

— Все дети стаи в списках.

— Эти дети у моего очага.

— Пока.

Слово было тихим. Почти нежным.

Я открыла дверь.

— Уходите.

Лиана не двинулась.

— Подумай, Алиса. Ты можешь уехать в соседнюю долину. Там никто не будет знать, что тебя отвергли. Начнёшь заново. Выйдешь за спокойного ремесленника, будешь печь свои пирожки, родишь своих детей, если судьба смилостивится. Это лучше, чем держаться за чужих волчат и чужую стаю, которая всё равно выберет порядок.

Горло сжалось.

Она ударила туда, куда даже Борн не бил вслух.

Своих детей у меня не было. Три года в волчьем доме, три года осторожных надежд, три года чужих взглядов на мой живот после каждого обряда, каждой зимы, каждого праздника. Рейнар ни разу не упрекнул меня. Никогда. Но стая умела молчать так, что слова были не нужны.

Лиана знала.

Конечно, знала.

Я медленно вдохнула. Пекарня пахла хлебом, яблоками, дымом и детским теплом. Наверху затаились трое волчат, которые боялись, что их снова сделают ничьими. На столе лежал каравай со знаком ладони.