Тая молчала.

Мир старался не смотреть на нетронутые караваи.

Тима сначала спрашивал, почему никто не хочет булочки, потом устал и сел у печи, прижимая к себе тестяного “волка”, которого я испекла специально для него.

К полудню я поняла: это не случайность.

— Я схожу к Маре, — сказала я, снимая передник.

Тая тут же подняла голову.

— Зачем?

— Узнаю, что случилось.

— Нельзя.

— Почему?

— Если люди не идут сюда, значит, им сказали не идти.

Мир тихо добавил:

— Может, лучше подождать.

Я посмотрела на детей. Все трое снова стали такими, какими пришли: настороженными, сжатыми, готовыми к плохому. Один день тёплого дома — и вот чужие слухи уже тянули холод обратно под дверь.

— Я не буду долго, — сказала я. — Дверь закроете. Никому не открывать, кроме меня, Гарта или Рейнара.

Тая скривилась на имени альфы, но спорить не стала.

На улице было светло и морозно. Снег слепил глаза, дым из нашей трубы поднимался ровно, красиво, будто ничего дурного не происходило. Я прошла по дороге к нижним домам, и с каждым шагом замечала всё больше взглядов. Люди не отворачивались резко — нет, это было бы честнее. Они просто вдруг находили дела: поправить ставню, поднять ведро, загнать ребёнка в дом, закрыть дверь раньше, чем я успею поздороваться.

У калитки Мары я остановилась.

Она вышла не сразу. Сначала за занавеской мелькнуло лицо её дочери, потом послышался шёпот, и только после этого дверь приоткрылась.

— Алиса, — сказала Мара.

Голос у неё был виноватый.

— Что случилось?

Она вышла на крыльцо, запахнув платок плотнее.

— Вы лучше идите домой.

— Мара.

Она оглянулась на соседние окна.

— Сегодня утром по нижним домам прошёл человек Борна. Сказал, что до суда полного Совета не рекомендуется брать хлеб из старой пекарни.

— Почему?

Мара сжала губы.

— Говорят, старый круг мог проснуться неправильно.

— Неправильно?

— Что еда из такого дома может принести беду семье. Ссоры, дурные сны, слабость детям. Я не верю, — поспешно добавила она. — Но у людей дети, Алиса. Им страшно.

Вот оно.

Не запрет. Не приказ. Рекомендация. Слух, обёрнутый в заботу. Самое удобное оружие: никто не виноват, все просто осторожны.

— А вы? — спросила я.

Мара опустила глаза.

— Я хотела прийти. Правда. Но моя свекровь сказала, что если я принесу ваш хлеб в дом, она уведёт девочку к сестре. Она старая, упрямая… боится.

Я смотрела на её руки. Пальцы у Мары были красные от холода, натруженные, с заусенцами. Она помогла нам, принесла яблоки, одеяло, нитки. А теперь стояла передо мной и стыдилась того, что страх оказался сильнее благодарности.

Я не могла ненавидеть её за это.