Мир медленно поднял руку к шее. Тима спрятал запястье под рукавом, но уже не так резко. Тая осталась неподвижной, только подбородок у неё дрогнул.

— Что это значит? — спросила она.

Савер посмотрел на неё.

— Что в ребёнке осталась связь с теми, кого стая потеряла, не защитила или сама вытолкнула из круга. Такая метка появлялась не как наказание. Она напоминала, что у стаи есть незакрытый долг.

Тая побледнела.

— Нет.

Слово вырвалось у неё тихо, почти зло.

Я подошла ближе, но не тронула её. Тая не любила, когда её жалели при людях.

— Нет, — повторила она громче. — Нам говорили другое.

— Я знаю.

— Нам говорили, что метка значит, будто мы плохие.

— Знаю.

— Что если мы будем злиться, она станет больше. Что если Тима плачет по ночам, значит, она тянет из него слабость. Что если Мир убегает, значит, он сам такой, как метка.

С каждым словом голос Таи становился всё тверже, но глаза блестели. Тима прижался к её боку. Мир смотрел в пол, и по его лицу было видно: он слышал всё это не впервые. Возможно, повторял себе ночами, когда не мог уснуть. Возможно, верил.

Савер опустил голову.

— Вам лгали.

Эти два слова ударили сильнее, чем длинная речь.

Тима вдруг всхлипнул.

— Значит, я не плохой?

Вопрос был таким маленьким, таким простым, что пекарня будто сжалась вокруг него.

Савер открыл рот, но не ответил. Может, не смог. Может, понял, что этот ответ должен дать не он.

Я опустилась перед Тимой на колени.

— Нет, — сказала я. — Ты не плохой.

— Даже когда плачу?

— Даже когда плачешь.

— Даже когда взял муку?

— Даже когда взял муку. Хотя муку лучше просить, а не утаскивать во двор.

Он моргнул сквозь слёзы.

— Она сама просыпалась.

— Я помню.

Уголок его губ дрогнул, но он всё ещё смотрел серьёзно.

— А метка?

Я осторожно коснулась рукава, под которым он прятал запястье.

— Метка — не ты весь. Это только знак того, что взрослые когда-то не справились с тем, с чем должны были справиться.

Тима подумал.

— Значит, это не я виноват?

— Не ты.

Он посмотрел на Таю.

— И не Тая?

— И не Тая.

— И не Мир?

Я повернулась к Миру. Он стоял у печи, очень тихий, с опущенной головой. От света огня его волосы казались почти чёрными, а на тонкой шее под воротом темнел край знака.

— И не Мир, — сказала я.

Мир не поднял глаз, но плечи у него дрогнули. Слабо, почти незаметно. Как будто он хотел вдохнуть и не сразу вспомнил, как это делается.

Вельм, стоявший у двери, тяжело опустился на лавку.

— Значит, Агния правду говорила.

Савер повернулся к нему.

— Ты помнишь?

— Я был малой, но не глухой. Она говорила моей матери, что таких детей нельзя держать в холодном доме. Что их нужно звать к печи, пока след не перестанет болеть.