Теперь слово отломилось само.

Твоя стая.

Не моя.

Рейнар медленно перевёл взгляд с книги на меня.

— Дай мне прочитать.

Я почти протянула ему книгу. Привычка — страшная вещь. Три года я передавала ему письма, счета, просьбы людей, списки зимних запасов, заметки о семейных спорах, и он брал их из моих рук как глава дома, которому я помогала видеть то, до чего у него не доходили руки. На мгновение тело вспомнило это раньше сердца.

Потом я прижала книгу к себе.

— Нет.

За моей спиной кто-то тихо вдохнул. Наверное, Мара. Или одна из старух.

Рейнар не рассердился. Только взгляд его стал внимательнее.

— Алиса.

— Нет, — сказала я твёрже. — Сначала ты ответишь мне. Не Совету. Не Саверу. Не Гарту. Мне.

Савер, стоявший у печи в коротком переднике, опустил глаза. Гарт перестал притворяться, что поправляет полено. Люди в пекарне замерли, будто все поняли: это уже не разговор о книге и не спор о метках.

Это было то, что должно было случиться раньше.

Вчера. В зале Совета. До моего изгнания. До Лианы у колонны. До старой пекарни, чёрной метки на двери и детей, которые дрожали у моего очага.

Рейнар снял перчатки и медленно сунул их за пояс. Движение было спокойным, но я знала его слишком хорошо. Так он делал, когда готовился не к мирной беседе, а к трудному решению.

— Спрашивай.

Одно слово.

Без приказа.

И всё равно от него стало больно.

— Ты знал?

Он не переспросил.

— О метках?

— О детях. О приюте. О том, что их держали отдельно. О том, что им говорили, будто они плохие. О том, что Мир боялся просить хлеб, Тима думал, что плакать нельзя, а Тая в восемь лет умеет стоять между младшим братом и взрослыми мужчинами так, будто это её долг.

Тая резко опустила голову. Тима прижался к ней боком. Мир смотрел на Рейнара, не мигая.

Рейнар медленно вдохнул.

— Нет.

Тая усмехнулась.

— Удобно.

— Тая, — тихо сказала я, но не строго.

— Что? Он опять не знал.

Рейнар посмотрел на неё.

— Не знал.

— А должен был.

— Да.

— И что теперь? Вы всем скажете “не знал”, и всё станет хорошо?

Он молчал.

Тая сжала кулаки.

— В приюте всегда так. Смотритель говорит: “Я не видел”. Женщина на кухне говорит: “Я не слышала”. Старшие говорят: “Нам не докладывали”. А потом Тима плачет, Мир уходит через окно, я дерусь, и виноваты снова мы.

Слова били не громкостью, а тем, что в них не было детской преувеличенности. Тая не украшала боль. Не подбирала сильные выражения. Просто перечисляла порядок вещей.

Рейнар стоял на пороге и принимал это.

Не перебивал. Не приказывал молчать. Не говорил, что она не понимает.

И от этого мне стало ещё тяжелее.

Потому что я видела: он может слушать. Может. Но почему-то не услышал меня тогда, когда я спросила в зале Совета: “За что?”