— Я виноват, — сказал он наконец.

Пекарня снова стала тише.

Тая замерла.

Тима поднял голову.

Мир отвёл взгляд первым.

Я почувствовала, как сердце странно дёрнулось. Не радостью. Нет. Признание вины не лечит сразу. Иногда оно только открывает рану шире, потому что доказывает: человек всё понимал или мог понять, но сделал слишком поздно.

— Ты виноват не только перед ними, — сказала я.

Рейнар посмотрел на меня.

Теперь уже по-настоящему.

Не как альфа на хозяйку спорного дома. Не как мужчина, пришедший разобраться с древней магией. Не как глава стаи, которому принесли неудобные доказательства.

Как Рейнар.

Тот самый, который однажды обещал, что я не останусь одна.

— Знаю, — произнёс он.

Я коротко усмехнулась.

— Нет. Не знаешь.

Он сделал шаг вперёд.

Серебряная линия на полу вспыхнула, но не остановила его. Просто поднялась светлой дугой, коснулась его сапога и легла обратно. Печь не возразила. Дом слушал.

— Тогда скажи, — попросил он.

Слово “попросил” отозвалось во мне странно. Рейнар редко просил. Он решал, защищал, приказывал, принимал ответственность так, будто она была тяжёлым плащом, который он не снимал даже ночью. С просьбами к людям он обращался редко, а ко мне в последние месяцы почти перестал. Наверное, я тоже не заметила, когда наши разговоры стали списками дел, короткими распоряжениями и тишиной за ужином.

Я посмотрела на детей.

— Наверх, — сказала я.

Тая сразу напряглась.

— Нет.

— Тая.

— Мы тоже должны слышать.

— Не это.

Она хотела спорить, но Мир вдруг тронул её за рукав.

— Пойдём.

— Ты чего?

Он посмотрел на меня, потом на Рейнара.

— Это про них.

Тая сжала губы. Ей не нравилось уходить. Она не любила оставлять меня одну с кем-то сильным, даже если этот сильный был альфой, который только что признал вину. Но Мир был прав, и она, кажется, тоже это понимала.

— Если он повысит голос, я спущусь, — сказала она.

Рейнар неожиданно ответил:

— Спускайся.

Тая нахмурилась, не найдя, к чему прицепиться.

Тима взял свой хлебец с ладошкой, Мир подхватил маленькое одеяло, и они втроём поднялись по лестнице. На середине Тая обернулась.

— Книгу не отдавайте.

— Не отдам, — сказала я.

Рейнар это услышал.

И промолчал.

Люди тоже начали расходиться по углам, будто пекарня сама подсказала им не вмешиваться. Мара увела дочь к заднему столу, Гарт занялся дверью, проверяя, как осыпается остаток чёрной метки, Савер отошёл к стене с узорами. В доме всё ещё было много свидетелей, но между мной и Рейнаром образовалось пространство, где наконец можно было говорить.

Не тихо.

Не прилично.

По-настоящему.

Я поставила книгу на стол, но руки с обложки не убрала.