— Ты не просто отверг жену, Рейнар.

Он стоял напротив, очень прямо, как всегда, когда получал удар.

— Я знаю.

— Нет, — повторила я. — Ты всё ещё думаешь словами Совета. Брак утрачен. Место освобождено. Право проживания сохранено. Личная одежда, добрачные украшения, старый дом у южной дороги.

Голос дрогнул на последней фразе. Я ненавидела эту дрожь, но не стала её прятать.

— А на самом деле ты лишил меня имени.

Он побледнел.

Я продолжила, пока могла.

— Я была твоей женой. Хозяйкой волчьего дома. Женщиной, к которой приходили, когда надо было помирить семьи, накормить стариков, устроить детей, принять гостей, вспомнить, кому нельзя давать комнату у северной стены, потому что там сквозняк. Я была не украшением у твоего очага, Рейнар. Не временной тенью в красивом платье, как хотела сказать Лиана. Я работала. Каждый день. Тихо. Так тихо, что ты, наверное, перестал видеть.

Он хотел что-то сказать, но я подняла руку.

— Нет. Теперь слушай.

Рейнар закрыл рот.

И это почти сломало меня.

Потому что раньше мне так не приходилось требовать. Раньше я верила, что он слышит. Что, если я заговорю, он поймёт. Что между нами есть что-то глубже приказов и молчаний. А оказалось, что я тоже долго пекла хлеб для дома, который мог в один день выставить меня за дверь.

— Когда ты встал перед Лианой, — сказала я тише, — ты не просто выбрал её. Ты показал всем, что я больше не под твоей защитой. Ты дал стае право смотреть на меня как на ошибку. Ты дал Совету право говорить со мной так, будто я должна благодарить за старую пекарню. Ты дал Лиане право шептать мне, что моё место было временным. И когда я спросила “за что”, ты сказал: “Так нужно для стаи”.

Я сглотнула.

— Ты даже не оставил мне правды.

Рейнар стоял неподвижно. Только пальцы на правой руке медленно сжались, будто он удерживал себя от движения.

— Алиса…

— Нет, я ещё не закончила.

Я не кричала. В этом не было крика. Если бы я кричала, было бы легче. Крик быстро сгорает. А эти слова жили во мне все дни: пока я мела пыль, пока впускала Мира, пока Тая стояла с доской у задней двери, пока Тима называл меня мамой и тут же пугался, что его накажут за это.

— Ты лишил меня дома. Но хуже — ты лишил меня права быть услышанной. Меня поставили в зал, как вещь, которую выносят после чужого решения, и никто не счёл нужным объяснить мне, почему моя жизнь закончилась именно сегодня. Ты смотрел на меня, Рейнар. Видел, как я стою. Видел, что я не понимаю. И всё равно молчал.

Он закрыл глаза.

Это было не бегство. Скорее, удар дошёл глубже, чем он ожидал.

— Я думал, так будет меньше боли, — сказал он.