— Какая мерзость, — прошептала Элина.

— Да, — сказала Ним. — Тот, кто это сделал, знал, куда бить.

— Это мог сделать кто-то без знаний мастерской?

— Нет.

Рейнар обернулся.

— Значит, в замке есть человек, который знает старое ремесло.

— Или имеет записи, — сказала Элина. — Или учится по чужим ошибкам.

Она сняла первый узел. Чёрная нить дёрнулась и попыталась обвиться вокруг иглы. Рейнар шагнул ближе, но Элина подняла руку, останавливая его.

— Не надо.

— Она движется.

— Я тоже.

Ним подала медную коробочку. Элина перенесла туда первую нить, посыпала солью и закрыла крышку. Вторая поддалась труднее. Она была глубже, почти вросла в ткань, и когда Элина тянула её назад, незавершённая кукла вдруг тихо заскрипела.

Рейнар побледнел.

— Что с ней?

— Просыпается боль, — сказала Ним. — Не мешайте.

— Я не мешаю.

— Ваше молчание очень громкое.

Элина почти улыбнулась, но не смогла. Последний узел держался у самой середины знака. Она поняла, что обычной нити мало. Нужно дать кукле смысл, ради которого та сможет удержаться. Чашка проснулась ради кухни и порядка. А эта? Алена больше не было. Нельзя будить хранительницу для ребёнка, которого она не сможет защитить. Это было бы жестоко.

— Ним, — тихо спросила Элина, — если тот, для кого её создавали, умер, зачем ей вставать?

Рейнар резко вдохнул.

Но Ним ответила не сразу. Она смотрела на незавершённое лицо куклы, и в её глазах отражалась старая печаль.

— Иногда хранительница остаётся не для того, кого не уберегла. А для тех, кто остался в комнате после потери. Чтобы они однажды открыли окна.

Элина медленно кивнула.

Теперь она понимала.

Она взяла не золотую и не синюю, а простую белую нить из собственного дорожного набора. Нить из тех вещей, которые она забрала из прежних покоев как “необходимое”. Не магическую. Не родовую. Человеческую.

— Для Алена, — сказала она негромко. — И для тех, кто всё ещё не вышел из этой комнаты.

Рейнар отвернулся к окну, но слишком поздно. Элина увидела, как дрогнуло его лицо.

Последний узел распустился.

Незавершённая кукла сделала маленькое движение — не как Чашка, сразу сердитая и деловая, а медленно, будто училась вспоминать, где у неё руки. Её закрытые глаза не открылись. Но голова повернулась к Рейнару.

В комнате стало очень тихо.

— Рей, — произнесла кукла чужим детским голосом.

Не громко. Не страшно. Только одно короткое имя.

Рейнар застыл.

Элина почувствовала, как у неё по коже прошёл холод. Не от магии. От того, что в этом “Рей” было слишком много живого: доверие младшего к старшему, память о человеке, которым герцог когда-то был до того, как стал камнем.