— Это правда? — спросила Элина.

Рейнар посмотрел на неё не сразу. Сначала на куклу Алена, потом на записку, потом на распахнутые ставни, через которые в комнату входил серый северный свет. Казалось, он выбирает не ответ, а ту дверь, за которой легче запереть старую вину.

— Приказ о закрытии мастерской был подписан мной, — сказал он наконец.

Слова прозвучали ровно. Слишком ровно.

Элина почувствовала, как внутри медленно натянулась нить. Не золотая, не синяя, не магическая. Обычная человеческая нить недоверия, которую вчерашний вечер завязал так крепко, что распустить её одним признанием было невозможно.

— В книге заказов стояла подпись Ортана Ливера.

— Он готовил распоряжение.

— А Вы подписали.

— Да.

Ним тихо стукнула деревянными пальцами по креслу. Рейнар взглянул на неё, но кукла не отвела глаз.

Элина медленно сложила записку и положила её в деревянный ящик с инструментами, отдельно от чистых нитей. Чужие угрозы не должны лежать рядом с тем, чем чинят.

— Почему? — спросила она.

— После гибели Алена в доме искали виноватых.

Слово было произнесено без подробностей, сухо, но Элина всё равно заметила, как напряглись его пальцы на ткани с серебряной пластинкой.

Она не стала поправлять, не стала спрашивать, не стала разворачивать чужую боль туда, где ей было бы удобнее обвинять. Но и отступать не собиралась.

— И виноватой назначили мастерскую?

— Не сразу. Архивариус представил отчёт. В нём говорилось, что старые кукольные печати нестабильны, что мастерская слишком долго была без настоящей хозяйки, что хранительницы могли исказить родовую защиту. Ливер подтвердил хозяйственные нарушения. Старший совет требовал закрыть всё, что хотя бы теоретически могло быть связано с детским крылом.

— А Вы?

Рейнар посмотрел прямо на неё.

— Я был старшим сыном, который не уберёг младшего брата.

Элина замолчала.

Вот теперь ответ перестал быть удобным. Гораздо легче было злиться на холодного герцога, который всё решал из гордости. Гораздо проще — на мужчину, которому было безразлично всё, что не вписывалось в порядок дома. Но перед ней стоял человек, который девять лет назад подписал приказ не потому, что хотел власти над мастерской, а потому что искал, на что можно направить боль, когда в доме стало слишком тихо.

Это не оправдывало его.

Но объясняло.

А объяснения всегда опаснее простых обвинений.

— Значит, мастерскую закрыли из страха, — сказала она.

— Из необходимости.

— Нет. Необходимость — это когда проверяют, разбираются, ищут факты. А когда запирают всё, что напоминает о потере, это страх.

Он резко вдохнул.