— Получилось! — выдохнул Бошка. — Получилось! Следующая! Вон там! Этот узел! Он как тромб в артерии!

И так продолжалось. Это был странный, ни на что не похожий ритуал. На периферии кипел бой. Ким-Чи, словно несокрушимая скала, принимал на себя удары гниющих тварей, его посох мелькал, разбрасывая их в стороны. Шнырь, как смертоносный призрак, скользил между ними, его кинжалы вспыхивали, нанося точечные удары, снижая поголовье монстров. Легенда не сходя с места, лечил и баффал их.

А в центре, в тишине и сосредоточении, мы двое проводили свою операцию. Бошка был системой жизнеобеспечения, поддерживая свет в угасающей матрице. Я был скальпелем, стирая искаженные, больные участки кода. А Михаил… он был сердцем. Он не видел руны. Он их слышал. Он слушал музыку мира и находил в ней фальшивые ноты, подсказывая мне, какой должна быть истинная мелодия.

Минута за минутой мы переписывали проклятое уравнение. Стирали кривые, заменяя их прямыми. Разрывали узлы, заменяя их плавными дугами. Я не понимал до конца, что мы делаем. Я просто доверял. Доверял математическому гению Бошки и мистической интуиции Михаила.

Наконец, осталась последняя, самая искаженная руна в самом центре пентаграммы.

— Последняя, — выдохнул Бошка, он был бледен как полотно. — Самая сложная. Я… я не могу ее прочитать. Это… это не просто искажение. Это инверсия. Зеркальное отражение.

— Зеркало… — прошептал Михаил. Он вдруг открыл глаза, и в них плескалось понимание. — Не стирай, Маркус!

— Что? — крикнул я, видя, как новый, еще более мощный поток монстров прорывается к нам.

— Не стирай! — повторил он, его голос звенел, как натянутая струна. — Зеркало нужно не стереть! Его нужно разбить! Маркус, бей!

Я посмотрел на ветвь в своей руке. Затем на центральную руну.

Подняв ветвь над головой, я со всей силы ударил ею в центр пентаграммы.

Раздался оглушительный звон, как будто разбилось гигантское невидимое стекло. От центра удара во все стороны пошла волна ослепительно белого света. Она прокатилась по поляне, и все порождения гнили, попавшие в нее, с шипением растворились, превращаясь в чистый пар. Лужи кислоты испарились. Даже больные, скрюченные деревья вокруг, казалось, выпрямились, а их листва на мгновение зазеленела.

Когда свет погас, на поляне воцарилась абсолютная тишина. Пентаграмма на земле исчезла. Остался лишь едва заметный, выжженный на траве контур.

Бошка без сил рухнул на спину, тяжело дыша. Михаил опустился на колени, уронив лютню. Я стоял, опираясь на ветвь, и чувствовал, как по моим жилам разливается чистое, незамутненное чувство… Правильности.