— Команда это сколько человек?

— Минимум трое. Характеристика на каждого, коллективная заявка, через «Урожай», подпись председателя районного совета «Урожая». — Он помолчал и добавил тише, не по-казенному: — Но это, парень, должны быть три живых спортсмена, которые выйдут на старт и пробегут, и проплывут, и отстреляются. Не просто три фамилии на бумажке. Понимаешь разницу?

— Понимаю.

— Ну вот. До двадцатого мало календарных дней осталось. Надеюсь, успеешь.

Я поблагодарил его, взял папку и вышел в коридор, где по-прежнему пахло линолеумом и канцелярскими чернилами, а на стенде под треснувшим стеклом висел календарный план с мелким машинописным шрифтом, и строчка про районные соревнования по многоборью ГТО стояла на прежнем месте, ровная и безразличная, как приговор.

На улице заморосил дождь, мелкий, осенний, невесомый, скорее влага в воздухе, чем настоящий дождь. Листья на тротуаре раскисли и превратились в бурую кашу.

Я сел на скамейку под облетевшей липой и достал из кармана папку, хотя смотреть в ней было не на что, все три документа я помнил наизусть.

Три человека. Команда.

Разве такое возможно? Кто пойдет? Витька не бегает и не стреляет. Генка Сорокин боится воды и ни разу не плавал дальше мелководья.

Петька Лунев это Колькина тень, даже если захочет, Колька его не пустит. А больше в Громовке подростков подходящего возраста и не наберется, разве что покровские, но покровских я не знаю, а до двадцатого очень мало дней.

Обратную попутку я ждал у выезда из города, как обещал Толик. ЗИЛ появился в четвертом часу, загруженный мешками с комбикормом, белыми, пятидесятикилограммовыми, уложенными в кузове штабелем в три ряда.

Толик посигналил издалека, увидев меня на обочине, притормозил, но в кабине рядом с ним уже сидел грузчик, здоровый мужик в брезентовом фартуке.

— Земляк, извини, кабина занята! — крикнул Толик через открытое окно. — Полезай в кузов, между мешками местечко есть! Только держись, трясет!

Я перелез через борт и втиснулся между мешками. Комбикорм пах зерновой пылью и чем-то кислым, прелым, от мешковины. Мешки давили с боков, плотные, тяжелые, при каждом толчке на кочках они сдвигались, наваливались, и приходилось упираться коленом, чтобы не придавило.

Бок болел на каждой кочке, тупо, коротко, как удар тупым предметом по ребрам, и я прижимал локоть к правой стороне, пытаясь зафиксировать грудную клетку, чтобы ребра не двигались при тряске.

Ехать тридцать километров. Небо над бортом кузова серое, ровное, без просветов, низкое, как потолок в библиотеке.

Мелькали верхушки тополей, столбы с проводами, один раз я увидел силуэт водонапорной башни на горизонте. Дождь прекратился, но ветер усилился, холодный, забирался под рубашку, под пиджак, продувал насквозь.