Я кашлянул один раз, сдавленно, в кулак, и боль в боку тут же откликнулась, как эхо.

Громовка появилась в темноте. Семь вечера, а уже ни зги, сентябрь съедал дни с обеих сторон, как пирожок, с начала и с конца.

Утро наступало позже, вечер раньше, и между ними оставалось все меньше света. Деревня отозвалась огнями в окнах, желтыми, дрожащими, керосиновые лампы в одних домах, тусклые сорокаваттные лампочки в других.

Дым из труб стелился низко, не поднимаясь, прижатый сырым воздухом к крышам, и от этого пахло углем и сырыми дровами, и казалось, что деревня не стоит на земле, а тонет в тумане.

Толик остановил ЗИЛ у правления, я перемахнул через борт, и ноги, затекшие от неудобной позы, подогнулись при приземлении. Толик высунулся из окна кабины.

— Ну как, приняли заявку?

— Пока нет. Работаю.

— Давай-давай, не сдавайся! — Он поднял кулак и улыбнулся, широко, как умел. — Удачи!

ЗИЛ уехал к зернохранилищу, бидоны загремели в темноте, потом стихли. Я стоял у правления один, с папкой под мышкой, и слушал, как собака Митрича лает за три двора и как где-то далеко, за полем, ухает сова, протяжно, хрипло и жалобно.

Вот и мой дом. Калитка скрипнула, и я придержал ее по привычке, хотя это не имело значения, мать спала.

Крыльцо, три ступени, средняя скрипит. Темные сени, пропахшие сухими травами, висящими на гвоздях пучками.

Я тихо открыл дверь в горницу, за перегородкой услышал ровное дыхание матери, глубокое, мерное, дыхание человека, проработавшего шестнадцать часов и заснувшего мгновенно, как будто его выключили.

На столе стояли миска с кашей, накрытая полотенцем, и кружка молока, сверху блюдце от мух. Все остыло, каша подернулась пленкой, молоко тоже.

Мать оставила, как всегда, не зная, когда я вернусь, но убежденная, что вернусь голодный. Я не стал есть.

Не потому что не хотел, наоборот, тело требовало калорий после поездки в кузове на холоде, а потому что горло перехватило, и при попытке глотнуть молоко тут же подступал сильный кашель. И я знал, что если раскашляюсь сейчас, в тишине ночной избы, мать проснется и увидит мое лицо, а ей этого сейчас лучше не видеть.

Керосиновую лампу достал с полки, подкрутил фитиль и зажег спичкой. Фитиль занялся не сразу, он подгорел, пришлось подрезать ножом, подкрутить снова, и только тогда пламя выровнялось, маленькое, желтое и ровное.

Тени расползлись по стенам, по потолку, по банкам с вареньем на полке, по корешкам «Работниц», по пачке аспирина в белой коробочке с красной надписью, стоящей рядом с горчичниками. Семь таблеток из десяти.

Я опустился на пол у кровати, прислонившись спиной к бревенчатой стене. Стена была холодная и шершавая, конопатка мшистая, выпирала из пазов и колола сквозь рубашку.