— На слесаря-инструментальщика.

— Ну вот. — Толик хмыкнул. — Героическая судьба.

ЗИЛ пошел по колдобине, кабину тряхнуло, бидоны отозвались протяжным «бам». Пыль из-под передних колес поднималась густым рыжим хвостом, оседала на ветровом стекле, и Толик включил дворники. Резинки прошли всухую, оставили грязные дуги, видимость стала только хуже.

— Слышь, а спорткомитет-то как? Чем дело кончилось?

— Допустили.

— Да ну? — Толик повернулся ко мне всем корпусом, забыв про дорогу, ЗИЛ повело влево к канаве, Толик матюгнулся и выправил руль. — Ну ты даешь, земляк! Я ж говорю, молоток. Когда соревнования-то?

— Завтра.

— Завтра⁈ — Он опять хлопнул по рулю. — То есть сегодня в ПТУ, а завтра на стадион? Ну ты, Громов, дровосек. Прости господи, я бы помер от такого графика. — за разговором он не забывал затягиваться и выпускать дым. — Слушай, а ты случаем не из этих, не из стахановцев? Они тоже все по три плана за день делали и помирали в сорок лет от рака легких. Ты б полегче, а?

Я кивнул. Толик не требовал ответа, ему хватало просто моего молчания.

Мост через ручей, Зорькин, тот самый, бетонный, без перил, с отвалившимся куском с правой стороны, прошли на второй передаче. ЗИЛ сполз по бетону, бидоны загремели особенно громко, Толик морщился.

На той стороне дорога пошла под уклон, в низину, где вечный туман держался в любую погоду. Сейчас тумана не было, его сжег первый солнечный луч, скользнувший через лесополосу, но низина все равно стояла белесая, с инеем на траве по краю канавы.

— Я ж смотрю, у тебя бок болит, — сказал Толик, не глядя на меня и уставившись на дорогу. — Ты этой рукой, правой, держишься. Не выкручивай, я наблюдательный, у меня жена говорит, я как баба все примечаю.

— Простыл недавно.

— Ну-ну. — Толик хмыкнул. — Простывшие на соревнования не ходят, такие лежат с горчичником и пьют чай с малиной. А ты в ПТУ и на стадион. — Он покачал головой. — Слушай, Громов, я тебя вторую неделю как родного знаю, скажу как старший брат, если разрешишь. Ты куда так гонишь? Тебе сколько лет, четырнадцать?

— Пятнадцать будет.

— Да разница, прости господи. Я в пятнадцать лазил по чужим садам и с рогатками охотился на воробьев, если и читал что-то, только в «Огоньке». А ты с папкой и в рубашке. Ты, парень, какой-то неправильный пятнадцатилетний, я тебе скажу. — Он погасил «Приму» о край форточки, окурок выкинул наружу. — Это не плохо конечно. Наоборот хорошо. Только себя береги. Тебе еще жить долго, надорвешься в пятнадцать, в тридцать уже развалишься.

Я посмотрел в окно. Поля шли ровно, до самой лесополосы, потом уходили вниз, к Хопру, и снова вверх.