— Я кашу.

— Кашу, ясное дело, кашу. Это для брюха, тяжесть успокаивает. А вот яйца с салом это для крови, для красных шариков, без них далеко не побежишь. Я тебе говорю как человек, который три года ходил по морям на пайке. Без сала на флоте сразу цинга, потом койка в лазарете, потом списание на берег по здоровью.

Манную кашу я съел в четыре ложки. Яичницу медленнее, тщательно прожевывая. Сало в желудке неприятно давило, но белок после двух месяцев на постных щах был нужнее любого комфорта. Чай отхлебнул и выпил маленькими глотками.

— Сколько время?

— Пятнадцать седьмого. — Дядя Толя посмотрел на ходики на стене, с маятником и гирей-шишкой. — Тебе к восьми. Двадцать минут пешком до стадиона, плюс полчаса на регистрацию, да там еще с разминкой возиться. Выходи в полседьмого, как раз без спешки дойдешь. Я тебе на бумажке нарисую.

Он выдрал лист из засаленного блокнота, лежавшего у телефонного аппарата на тумбочке в коридоре. Химическим карандашом начертил план.

Пушкинская, налево по Кирова, через парк, мимо памятника Чапаеву, направо по Спортивной до ворот стадиона. Стрелки, кружочки, пометки «здесь газетный киоск», «тут старая голубятня, не путать с новой».

— Не заблудишься. Если что, спрашивай у первого встречного, в Сердобске стадион «Труд» каждая собака знает. — Он сложил листок, сунул мне в карман пиджака. — Удачу не желаю, не люблю это слово, удача это для бездельников. Тебе работы желаю. Толковой работы, с результатом. Понял?

— Понял.

— Ну, иди.

В коридоре он подал мне куртку, ватную, серую, с потертостями на локтях, мать перешивала в августе подкладку. Хлопнул ладонью по плечу, не сильно, по-мужски.

— Вечером расскажешь. Я тебя ждать буду до десяти, потом усну.

Я покачал головой.

— Я потом домой сразу поеду. На неделе буду в городе, тогда зайду.

Дядя Толя кивнул. Я перехватил папку с авоськой и вышел. Спустился по лестнице, дверь подъезда щелкнула за спиной.

На улице стоял утренний холод, настоящий, осенний, с инеем. На асфальте лужи прихватило тонкой коркой, под подошвами кед похрустывало.

Над крышами висел серый рассвет, без солнца и ветра, без всякой надежды на тепло. Изо рта шел пар. На липах у тротуара листья за ночь почернели от заморозка, висели вяло, осыпались с каждым легким ветерочком.

Сердобск только просыпался. В окнах первых этажей зажигались желтые квадраты, где-то через дом гудела водопроводная труба, у соседей открыли кран.

Из-за угла прошла дворничиха в ватнике, толкая перед собой деревянную тележку с метлой и совком. Поздоровалась коротким кивком, прошла мимо. У хлебного магазина уже стояли двое, мужик в кепке и старуха в платке, ждали открытия в семь.