— Степан Никифорович, здравствуйте. Можно вопрос?

Он посмотрел. Сверху вниз, он на крыльце, я на земле, но не снисходительно. Оценивающе.

Степаныч всегда смотрел оценивающе, как будто каждый человек перед ним это задача, которую нужно решить, стоит на него тратить время или нет.

Кивнул. Одно движение головой, мол, «говори».

— Мне нужно вступить в коллектив физкультуры колхоза. И получить направление на районные соревнования по многоборью ГТО. Через «Урожай». В сентябре, в Сердобске.

Я сказал это коротко, без предисловий, без объяснений, как он сам говорил, изложил факт, вопрос, потом все точка. Степаныч не любил длинных разговоров. Степаныч любил конкретику.

Он затянулся. Выдохнул. Папироса истлела наполовину.

Посмотрел на меня, не на лицо, а окинул взглядом целиком, с ног до головы, как смотрел на покосе, когда проверял, кто отстает.

Кеды на мне стоптанные. Штаны сатиновые, короткие. Рубашка застиранная.

Руки тонкие, но уже не такие, как недавно, предплечья чуть оформились, мозоли на ладонях от косы, от удочки, от палки загрубели и пожелтели.

— Зачем? — спросил он.

Одно слово. Главное. В деревне все держится на «зачем».

Зачем тебе коллектив физкультуры, мальчик? Зачем тебе соревнования? Зачем тебе многоборье ГТО? Ты колхозный подросток, тебе через год идти ПТУ или в девятый класс, тебе косить, полоть, таскать, помогать матери, расти, не высовываться. Зачем тебе это?

Я ответил так, как ответил бы сам Степаныч, коротко и без красивостей.

— Хочу сдать нормативы ГТО. На соревнованиях, не в школе. Районный уровень. Для этого нужно направление от коллектива физкультуры через общество «Урожай». Коллектив у нас при колхозе. Колхоз значит вы.

Он докурил. Бросил окурок в жестяную банку у ступеней, банка из-под тушенки, полная таких же окурков, аккуратно загашенных.

Не на землю, а в банку. Наверное, это фронтовая аккуратность, на передовой окурок на земле это демаскировка.

Молчал. Долго, минуту, может, больше. Смотрел мимо меня, на дорогу, на поле за огородами, на горизонт. Я ждал.

— Коллектив физкультуры это председатель решает, — сказал он наконец. — Рябов. Печать у него, бланки все тоже у него. Я могу ходатайствовать, написать бумагу, что колхозник такой-то рекомендуется. Но Рябов это не я, у него своя голова.

Он умолк. Я молчал. Он тоже, но по-другому, не как человек, который закончил, а как человек, который думает, говорить ли дальше.

— Мать знает? — наконец спросил он.

— Пока нет.

Он посмотрел на меня. Прямо и пристально.

Его глаза голубые, выцветшие и спокойные. В них не было осуждения, но и не было одобрения. Что-то другое, узнавание, может быть.