Сегодня приемник принес Колька Рябов. Латвийский, прямоугольный «ВЭФ-202», в кожаном чехле, с телескопической антенной и круглой ручкой настройки.

Вещь дорогая, двадцать семь рублей в магазине радиотоваров, если достать. Колька раздобыл с помощью отца, разумеется.

Приемник стоял на перилах крыльца, настроен на «Маяк», пел Муслим Магомаев, песня «Синяя вечность», негромко, с потрескиванием на высоких нотах.

Компания собралась человек восемь. Колька в центре, на верхней ступеньке, ноги расставлены, локти на коленях.

Тельняшка, кирзовые сапоги, кепка задом наперед. Шестнадцать лет, крепкий, широкоплечий, руки большие, красные, рабочие, хотя работал Колька мало. Отец-председатель ставил его на легкие наряды, а летом и вовсе отпускал «помогать матери».

Рядом двое из его компании, Генка Сорокин, пятнадцать лет, длинный, сутулый, с вечно открытым ртом, и Петька Лунев, четырнадцать, маленький, юркий, смеялся любой Колькиной шутке, как по команде. Свита.

Чуть в стороне, на нижних ступеньках, Витька Мосин, сестры Климовы, еще трое-четверо из деревенских и покровских, пришедших пешком из соседнего села. Надька Климова сидела на перилах, болтая ногами, коса через плечо, лицо равнодушное, но глаза внимательные, все фиксирующие.

Я подошел к восьми. Не к клубу, проходил мимо, шел от конюшни, от Егорыча, через правление, по дороге домой.

Но дорога проходила мимо клуба, и обойти подальше значит показать, что ты избегаешь людей. В деревне такие маневры сразу замечают.

Колька увидел меня первым. Или не первым, но среагировал первым, потому что у Кольки словно антенна настроена на таких как я, как у «ВЭФ-202» на радиоволны.

— О! — Голос громкий, на публику. — Мушкетер идет! Портос! Нет, д’Артаньян! Лех, покажи прием!

Генка хохотнул. Петька засмеялся, высоко, визгливо. Кто-то из покровских хмыкнул, не зная контекста, но поддерживая интонацию.

Колька встал. Подобрал с земли палку, обломок ветки, кривой, короткий, и принял позу. Левая рука за спину, правая с палкой вперед, ноги раскорячены, лицо нарочито серьезное, брови нахмурены.

Карикатура. Грубая, несмешная, но публике хватило. Генка согнулся пополам. Петька захлопал. Даже покровские заулыбались.

— Ха! — Колька ткнул палкой в воздух. — Ха! Ха! — Три укола, каждый сопровождался гримасой и выкриком, как в плохом фильме про мушкетеров. — Защищайся, злодей!

Он развернулся, махнул палкой по дереву, акации у клуба, старой, с вырезанными на коре инициалами. Палка стукнула о ствол и сломалась.

Колька посмотрел на обломок, бросил и вытер руки о штаны. Повернулся ко мне.