Колька почувствовал сдвиг. Не умом, а нутром. Публика начала остывать.

Тогда он добавил провокации. Шагнул к краю ступеньки и наклонился ко мне.

— В Сердобск собрался? На соревнования? — Голос сделался тише и злее. Не для публики, а уже специально для меня. — Тебя там за версту учуют, Громов. Деревню нашу опозоришь. Приедешь и займешь последнее место, и все скажут, вот приперся из Громовки, от Рябова. Папаша мой за колхоз отвечает. А ты его подставишь. Всех нас подставишь

Вот оно. Не насмешка, а уже угроза.

Раз не получилось выставить меня смешным, в ход пошла попытка сделать из меня помеху и позорище. Рябов-старший отвечает за колхоз, за его репутацию, за его показатели.

Мальчик от колхоза на районных соревнованиях это лицо колхоза. Если проиграет, это лицо будет потеряно. Рябов-старший этого не потерпит. Колька транслятор его опасений.

Я посмотрел на него. Пару мгновений. Прямо в глаза, светлые, наглые и самоуверенные.

Лицо крупное, круглое, загорелое, с первым пухом на верхней губе. Шестнадцать лет, сын председателя, под задницей мотоцикл ИЖ-49, в руках приемник «ВЭФ-202». Вершина деревенской иерархии.

Отвернулся и пошел.

Не быстро и не медленно. Обычным шагом, по дороге, мимо правления, к своему дому.

За спиной сначала наступила растерянная тишина. Потом раздался Колькин голос, громкий, для публики: «Вот и весь д’Артаньян!»

В ответ смех, но жидкий, неуверенный. Петька засмеялся один, а вот Генка нет. Приемник нашел волну, зазвучала «Песня о далекой родине» из «Семнадцати мгновений весны», тихо, с помехами.

Витька догнал меня у колодца. Шел рядом, молча, держа руки в карманах.

Не извинялся, не за что. Не объяснял ничего, это не нужно. Просто шел рядом, и это было дороже любых слов.

У калитки мы остановились. Витька посмотрел на меня, как будто снизу вверх, хотя мы одного роста.

— Лех, — сказал он тихо. — Ты чего с ним не подрался?

— Не стоит, — сказал я.

Витька кивнул. Помолчал. Потом сказал совсем тихо:

— А в Сердобск правда едешь?

— Правда.

— Ну… — Он засунул руки глубже в карманы. Покачался с пятки на носок. — Ну, удачи тогда.

Развернулся и пошел к себе, по знакомой тропинке, между лопухами и забором. На полпути обернулся и поднял руку, прощаясь. Просто жест, типа, если что, я здесь, рядом.

Я вошел в дом. Мать уже спала, я слышал ровное дыхание за перегородкой.

Керосиновую лампу зажигать не стал. Сел на кровать в темноте. Сверчок стрекотал за печкой. Вдали послышался треск Колькиного мотоцикла, видимо, поехал кататься, выпустить пар.

Наутро я встал в четыре тридцать. Петух еще не кричал.