— Леха, ну серьезно. Расскажи народу. Ты с кем там у амбара сражаешься? С призраком? Или с дедом Кондратом?

Дед Кондрат это местная легенда, якобы привидение, живущее на чердаке заброшенного дома у колодца. Детская страшилка. Смех раздался еще громче, теперь уже смеялись все, включая покровских.

Витька сидел на нижней ступеньке. Смотрел в землю. Ковырял прутиком щель между досками.

Не смеялся, но и не заступался за меня. Витька не трус, просто реалист. Заступиться за меня и выступить против Кольки значит стать следующей мишенью.

А Витьке тоже всего пятнадцать, как и мне, а не тридцать семь, как мне на самом деле. И его отец не председатель колхоза.

Надька Климова перестала болтать ногами. Сидела на перилах, смотрела на Кольку. Потом перевела взгляд на меня. Лицо непроницаемое, тоже не смеялась.

Я стоял на дороге, в пяти метрах от крыльца. Руки держал вдоль тела. Лицо спокойное.

Внутри ничего нет. Пустота. Не злость, не обида и не стыд. Все-таки тридцать семь лет это много.

Это четыре Олимпиады, которые у меня отняли по злой воле судьбы. Это чиновник федерации, сообщивший по телефону, что летит другой вместо меня. Это допинг-офицер, вежливо протягивающий протокол дисквалификации. И еще тренер сборной, не поднимающий глаз: «Алексей, ситуация изменилась».

Так что шестнадцатилетний хулиган с палкой у клуба это мелочь. Пыль на обочине.

Колька ждал реакции. Любой, злости, слез, оправданий, попытки ударить.

Любая реакция значила его победу: злость значит он меня задел, слезы значит я слабый, а драка значит Кольке по статусу положено мне врезать, а потом пожаловаться отцу, и моя мать потом будет стоять перед Рябовым-старшим с поджатыми губами. Любой ответ означал проигрыш.

Я молчал. Стоял и смотрел. Не на Кольку, мимо, чуть поверх его головы, на афишу клуба: «Суббота, 28 августа. Кинофильм „Офицеры“. Начало в 19:00. Вход 10 коп.» Афиша рукописная, тушью на листе ватмана, буквы ровные, ученические, видимо, завклубом просил написать какую-нибудь школьницу отличницу.

Колька подождал три секунды. Полминуты. Минуту.

Ничего не случилось. Магомаев допел «Синюю вечность», приемник зашипел между станциями.

Генка перестал смеяться, не потому что несмешно, а потому что стало неловко. Петька замолк следом за ним. Покровские переглянулись.

Молчание тоже оружие. Не ответить на провокацию значит сломать ей хребет.

Провокатор работает на энергии ответа, а если ответа нет, он стоит один, с палкой, перед молчаливой публикой, которая через минуту начинает смотреть не на жертву, а на него. И видит не остроумного парня, а человека, безуспешно разговаривающего с тем, кто его не слушает.