Но я держал. Я вцепился в его шею, как тисками, прижимаясь к его груди всем своим весом, чувствуя, как его дикие, панические рывки становятся все слабее, все менее координированными. Он сипло, натужно хрипел, пытаясь вдохнуть, бил все отчаяннее, но уже не так точно.

А мое тело, закаленное белым пламенем, выжженное и переплавленное, держалось. Кости, на которые приходились удары, ныли, гудели, но не ломались. Мышцы, рвущиеся под когтями, горели, но не отказывали. Они просто терпели.

Впитывали боль, как сухая земля впитывает воду, и продолжали выполнять свою функцию. Держать.

И наконец его удары, эти страшные таранные толчки, стали реже. Ослабели. Последний судорожный, уже почти беспомощный толчок — и огромное, тяжелое тело дрогнуло, обмякло, безвольно повиснув в моих окровавленных, дрожащих от напряжения руках.

Тело кричало от протеста, но я снова обхватил лапы барсука, закинув тушу на спину. Шерсть была жесткой, колючей, пропитанной запахом зверя и моей кровью.

Упираясь коленом во влажную землю, я встал и потащил. Мускулы на спине и плечах налились огнем, сухожилия затрещали. Туша содрогнулась, дрогнула и поползла по траве, оставляя за собой темную борозду.

Дальше было немного проще. Я пер ее, чувствуя, как горячая кровь с боков и плеча стекает по спине, заливает поясницу и заставляет штаны липнуть к ногам.

Каждые несколько сотен шагов я останавливался, выпускал из рук остывающие лапы, опирался о ближайший ствол и давал звону в ушах утихнуть, глотая воздух ртом. Все силы, все внимание было сконцентрировано на одном, не отпустить эту чертову тяжесть и не рухнуть самому.

До Берлоги, казалось, было полмира. Я продирался через заросли папоротника и малины, и барсук то и дело застревал в корнях, цеплялся когтями за валежник. Приходилось останавливаться, с силой высвобождать его, снова вцепляться в остывающее, скользкое от моей крови тело.

Руки уже почти не чувствовали жесткой шерсти — только онемение и глубокую ломоту в суставах. В какой-то момент я поскользнулся на слое мха, упал, и туша барсука всей своей массой навалилась сверху.

Боль в боку, где когти пробили мышцы, вспыхнула белым, ослепляющим огнем. Я лежал, глядя в землю, и сжимал зубы так, чтобы щелкало в висках — лишь бы не закричать. Потом медленно, с хрустом, как старик, вывернулся из-под тяжести, снова встал на четвереньки, отдышался и потащил дальше.

Когда наконец показался знакомый силуэт поваленного ясеня, я уже почти не видел ничего перед собой. Глаза застилала серая пелена усталости, ноги подкашивались, будто их подрубили. Я спихнул барсука в яму, потом — в пещеру.