— Какие ноги, тут вообще понять ничего нельзя… — начал я, но тут барабан отбил четкую, настойчивую дробь, а дудка вывела ясную плясовую трель. Ритм стал осязаемым.
И мы перестали думать. Просто позволили телу ловить этот ритм и двигаться вместе с ним. Шаг влево, притоп правой ногой. Шаг вправо, еще притоп. Рука на ее талии — легкое, почти невесомое прикосновение через тонкую ткань платья. Ее рука на моем плече, пальцы слегка впивались в рубаху.
Потом музыка изменилась, стала быстрее, и мы разъединились, покружились на месте каждый сам по себе. Я неуклюже, она, подхватив подол платья, грациознее. Потом снова сошлись — уже смелее, не боясь столкновения.
Сначала еще робко, следя за движениями других пар, потом все свободнее, переставая оглядываться. Смех, который душил меня от неловкости в начале, вдруг вырвался наружу — чистый, легкий, беззлобный.
Я не смеялся над собой или над ней. Я смеялся просто потому, что это было весело. Маша тоже засмеялась, звонко и заразительно, и ее лицо в этот миг преобразилось, смыв с себя всю застенчивость и напряжение, став просто юным, открытым и радостным.
Мы уже не пытались танцевать «правильно» или как-то особенно. Мы просто двигались, отдаваясь потоку музыки, теплому воздуху и всеобщему шумному веселью. Пот тек по спине, пропитывая рубаху, дыхание сбилось, в ушах стучала кровь, но это не имело никакого значения.
В этот миг, в этом шумном вихре запахов жаркого, пота и земли, под оглушительные звуки дудки и барабана, глядя на раскрасневшееся, улыбающееся мне лицо девушки напротив, я вдруг поймал себя на мысли, что в груди распирает что-то теплое, светлое и невероятно легкое.
Что-то поднималось из самой глубины, прогоняя все старые обиды, страхи и горечь. И я понял, что это, наверное, и есть оно. Самое простое…
Счастье.
Глупое, сиюминутное, ничем не оправданное и от того еще более ценное. Возможно, первое настоящее в моей жизни. Или первое, которое я мог назвать именно так без оговорок, без оглядки и без вечного, подспудного страха, что его вот-вот отнимут, растопчут или испортят.
Оно было здесь и сейчас. В запыленных башмаках на твердой земле, в запахе кваса и в смехе девушки с веснушками.
Жаль, что оно, как оказалось, было недолгим.
Глава 21
Мы кружились уже в третьей или четвертой плясовой. Музыка стала быстрее, ритм бил прямо в грудь. Смех застревал в горле от быстрого, хриплого дыхания, а весь мир сжался до нескольких простых вещей: до оглушительной трели дудки и глухого буханья барабана, до теплой, чуть влажной от пота ладони Маши в моей руке и до ее сияющих смехом глаз, в которых отражались прыгающие огни факелов.