Это была глубокая, дремучая мышечная память. Я наблюдал за этими движениями со стороны, как за чем-то отдельным, не связанным со мной.

Весь внешний мир — стены пещеры, тусклый свет, тень Звездного — схлопнулся и исчез. Он сузился до белого, ревущего шума чистой агонии в моей голове, до ровного, низкого гула, который я слышал не ушами, а чем-то иным, будто само пламя Звездного звучало на своей собственной, невыносимой частоте. Этот гул заполнял все.

Постепенно даже это начало теряться. Я начал проваливаться. Не в обморок, а в нечто иное, похожее на тяжелый, болезненный сон наяву, на глубокую и мучительную медитацию, куда меня затягивало против воли.

Последние клочья мыслей — страх, решимость, даже простое желание выжить — угасли. Осталось только чистое, нефильтрованное ощущение. Боль. И огонь. Они перестали быть разными вещами, слившись в одно целое — болезненный свет, светящуюся боль.

И тогда в этой белой, беззвучной, болезненной пустоте я начал замечать вспышки. Сначала редкие, потом чаще. Мириады крошечных, ослепительных искр, которые вспыхивали и гасли в разных точках моего… Я.

Не тела, а того, что сейчас ощущалось как «я». Они были похожи на далекие холодные звезды в кромешной тьме, но каждая приносила с собой мельчайший, едва уловимый щелчок — не звук, а скорее вибрацию. И с каждым таким щелчком приходило крошечное, точечное облегчение.

Не уменьшение общей боли, а ощущение, будто какая-то невидимая, вросшая в самое нутро заноза, о существовании которой я даже не подозревал, вдруг исчезала. А на ее месте оставалась… чистота.

Я не понимал, что это. Мой разум, сожженный дотла, был не способен ни на анализ, ни на формулировку вопросов. Он мог только пассивно наблюдать.

И я просто наблюдал, как белое пламя Звездного работает внутри меня, выжигая те самые «грязь, шлаки и искажения», о которых он говорил. Каждая искра была чьей-то смертью. Смертью слабости, смертью порока, смертью какого-то врожденного изъяна.

Постепенно и это пассивное наблюдение стало расплываться, терять четкость. Сознание, потеряв последнюю точку опоры, окончательно отплыло в белое море.

Я перестал быть наблюдателем. Стал самим процессом. Последнее, что успело мелькнуть в угасающем сознании, — это всепоглощающая, абсолютная белизна.

Граница окончательно стерлась. Я перестал быть. Не стало Саши, не стало боли, не стало воспоминаний о деревне, о Звездном, о волке и волчице.

Осталось только белое пламя. Гуляющее, очищающее, безликое. И в этой окончательной, беззвучной гибели «я» была странная, непостижимая завершенность.