Впереди ехал мужчина на чёрном коне.

Мариса увидела его ещё до того, как поняла, почему площадь так быстро потеряла голос.

Высокий, широкоплечий, в длинном дорожном плаще цвета зимнего неба перед бурей. Тёмные волосы были стянуты на затылке, на виске белел тонкий шрам, уходящий под воротник. Лицо спокойное, собранное, с резкими скулами и тяжёлым взглядом человека, привыкшего видеть ложь раньше, чем её произносят. На его перчатках не было украшений, но у горла плаща блеснула застёжка в виде того самого дракона вокруг башни.

Дом Моргардов.

Чужая память в теле Марисы отозвалась болью под рёбрами.

Тарен Моргард не спешил. Он остановил коня перед помостом, и тишина стала такой плотной, что хруст ледяной крупы под копытом прозвучал как треск сломанной ветки.

— Продолжайте, — сказал он.

Голос был низким, ровным, без угрозы, но чиновник побледнел сильнее, чем писарь.

— Милорд Моргард, — он поклонился так поспешно, что цепь на груди качнулась и ударила по папке. — Мы как раз исполняем закон в отношении похитительницы вашего письма.

— Моего? — Тарен перевёл взгляд на лоток.

Стражник сразу поднял конверт выше, словно подносил дар. Марисе показалось, что воздух рядом с письмом стал темнее. Серебряная печать поймала слабый свет, дракон на ней дрогнул, и у неё на языке появился металлический привкус.

Тарен не протянул руку к конверту.

Он лишь посмотрел.

Писарь с лотком задышал чаще, но стоял. Чиновник открыл рот, видимо, собираясь объяснить, но Тарен заговорил первым:

— Кто разрешил выносить письмо с моей печатью на площадь?

Вопрос был задан спокойно. От этого чиновник растерялся сильнее.

— Это вещественное доказательство, милорд. Обвиняемая была задержана при попытке—

— Я спросил не о том, что вы собирались зачитать толпе. Я спросил, кто разрешил вынести письмо с печатью моего дома на открытый помост.

По рядам прошёл тревожный шёпот. Мариса почувствовала, как верёвка впилась в кожу. Ей хотелось посмотреть только на Тарена, но она заставила себя следить за всеми: чиновник нервно сжал папку, один писарь сделал шаг назад, второй быстро опустил глаза, стражник у лотка облизнул губы.

Страх выдаёт людей не хуже чернил.

— Порядок допускает предъявление улики, — сказал чиновник. — При публичном слушании—

— Письма моего дома не предъявляют рынку, как гнилую рыбу.

Толпа отодвинулась ещё на полшага. В воздухе запахло дымом, хотя огня не было. Или он был где-то глубже — в самом мужчине, который сидел на коне так неподвижно, что от этого делалось неуютно.

Тарен наконец перевёл взгляд на Марису.

Её будто поставили перед открытой дверью в мороз. В его глазах не было жалости, раздражения или любопытства в обычном смысле. Он рассматривал её как улику, которая внезапно заговорила.