Не ударил в сердце.

Не сжёг.

Не забрал силу.

Он сложился в строку.

Прямо на коже, поверх прежних ожоговых букв, появилась новая надпись. Чёткая, свежая, будто её вывели расплавленным серебром:

«Первое письмо принято. Осталось три».

Мариса не сразу поняла, что дышит. Потом воздух ворвался в грудь болезненно и громко.

Снаружи ударил рассветный колокол.

Один раз.

Свет печати погас.

Тарен стоял на северном пороге, держа письмо в руке. Живой. Бледный, с серебряной строкой на ладони, с таким выражением лица, словно мир только что подтвердил самый страшный из вариантов, но оставил ему время.

— Осталось три, — повторил Лоренс.

Его голос сорвался на последнем слове.

Финн, нарушив запрет и прибежавший к началу коридора, высунулся из-за угла.

— Он жив?

— Жив, — сказала Мариса.

И только тогда колени у неё стали ватными.

Она оперлась о стену. Камень был холодным, шершавым, удивительно надёжным. Пальцы дрожали так, что щипцы звякнули о поднос. Тарен сразу шагнул к ней, но остановился, потому что всё ещё держал письмо.

— Не подходите с ним, — сказала она.

Он послушался.

Мариса почти рассмеялась от нелепости. Только что они пережили письмо, обещавшее убить его на рассвете, а теперь она снова командовала расстоянием между адресатом и конвертом.

— Что с ним делать? — спросила Беата.

Она стояла перед старой дверью, и лицо у неё было странным: страх, облегчение и вина смешались так, что ни одно чувство не могло победить.

Мариса заставила себя выпрямиться.

— Письмо принято. Теперь его надо зарегистрировать как доставленное и поместить в принятые Моргардами, если адресат не возражает.

— Возражаю, — сказал Тарен.

— Почему?

Он смотрел на строку на ладони.

— Потому что это не конец письма. Это начало цепочки.

Лоренс уже писал, стоя у стены, держа книгу на весу.

— «Первое письмо принято. Осталось три». Формулировка указывает на наличие ещё трёх обязательных доставок, связанных с тем же маршрутом.

— Или с тем же проклятием, — сказала Беата.

Тарен поднял на неё взгляд.

— Вы знали?

Она отступила на шаг. Ключи у пояса звякнули, ударившись о железную пластину двери.

— Нет.

Слово было слишком быстрым.

Мариса услышала это сразу. Тарен тоже. В коридоре стало тесно от тишины.

— Беата, — сказал он.

Старая почтмейстерша сжала руку на связке ключей. Её пальцы дрожали. Не от возраста и не от холода. От того, что дверь за её спиной больше не была просто дверью. После строки на руке Тарена она стала следующей точкой маршрута.

— Я знала не о трёх, — сказала она. — Я знала об одном.

Мариса медленно поставила щипцы на поднос.

— О втором письме?