Эта нелепая ситуация вдруг пробудила во мне инженерный азарт. Нужно сделать так, чтобы лучшей, идеальной деталью оказалась именно моя.

Да, мой юный возраст и дурная репутация прежнего владельца этого тела — «реципиента» — сильно мешали мне полноценно влиться в суровый мужской коллектив. Но я сам не привык к тому, чтобы меня шпыняли и держали за пустое место. Пусть по штату я сейчас никто, пусть мне не светит должность мастерового. Но я выполню эту работу так чисто и грамотно, что ни один местный «мастер» и рядом не встанет. А там можно будет подумать и о дальнейшем карьерном развитии.

Так что всё. Нужно предельно сконцентрироваться, отморозить все лишние эмоции, отсечь левые мысли и начинать работать с металлом.

— Ну что, охламоны, прохлаждаетесь? — раздался за спиной скрипучий голос.

К нам вразвалочку подошел Матвей Ильич. Лицо у старого мастерового было на редкость самодовольное, почти счастливое. Видимо, пока выносили мой станок, он уже успел где-то приложиться к фляжке.

Я медленно повернулся к нему, опершись бедром о станину.

— Дед Матвей, а может, начнем с уважения? — ровным, тихим, но пугающе тяжелым для подростка тоном произнес я. — Мы тут всё-таки ученики, работаем, чего сразу «охламоны»? Вот давай так договоримся: если мы сегодня сложную деталь не запорем и сделаем всё по чести, то тогда мы полноправные ученики. Без обидных кличек. А я готов быть у тебя на подхвате. Всю грязную работу возьму. Главным образом потому…

Я сделал ледяную паузу и уставился ему прямо в мутные глаза.

— … Что с твоим-то севшим зрением ты этот шпиндель водомерный в жизни сам не выточишь. В допуски не попадешь, да и сам это знаешь.

Повисла мертвая тишина. Ульян рядом со мной даже дышать перестал от такого неслыханного нахальства. Шум цеха словно отдалился.

Дед Матвей как-то разом сдулся. Плечи его поникли, он осунулся, постарев еще лет на десять. Лицо его сначала погрустнело, потом побледнело от вспыхнувшей ярости, но злость быстро потухла, оставив лишь горькую, уязвленную тоску.

Я ударил в самое больное, незащищенное место. Он что, всерьез думал, что никто вокруг не замечает, насколько он нынче подслеповат? Что никто не видит, как он щурится, пытаясь разглядеть риски на чертежах? А в токарном деле зрение — это жизнь и кусок хлеба. Почему он очки себе не купит? Из упрямой гордости? Или в этом времени это настолько неподъемно дорого для простого работяги?

С этим я пока не разобрался, но уж походя оскорблять себя точно больше не позволю, здоровому или больному.

Старик тяжело сглотнул, желваки на его впалых щеках нервно дернулись.