А дома было на удивление шумно и весело. Не знаю, по какому такому радостному поводу, но мои женщины — мама и старшая сестра — устроили настоящую баталию, со смехом перекидываясь мокрыми, туго скрученными тряпками.

Я тихо приоткрыл покосившуюся, жалобно скрипнувшую на одной петле дверь и так и замер на пороге. Наблюдал за этим бесхитростным действом из полумрака сеней, невольно улыбаясь и даже умиляясь.

А ведь, если вдуматься, по сути своей они мне — никто. Чужие люди для моего взрослого сознания, заброшенного в тщедушную физическую оболочку из другого времени. Но я всё равно чувствовал к этим изможденным женщинам какую-то щемящую привязанность, может, даже сыновнюю любовь. Очевидно, гормоны и память реципиента брали свое.

И это при том, что я уже прекрасно знал, видел и понимал: мама у меня — далеко не подарок. Типичная женщина из низов, забитая нуждой до такой степени, что ради выживания семьи готова была родную дочь подложить под богатого покровителя. Я пока в глаза не видел того ухажера, который добивался чести заиметь красавицу Настю в любовницах, но почему-то представлял его именно таким: жирным, потным старым купчиной с одышкой и сальными пальцами. Страшная эпоха, страшные нравы.

— Чего веселимся? Праздник какой? — хрипловато спросил я, переступая порог жилища, назвать которое домом всё никак язык не повернется.

— Да так… — тяжело дыша и вытирая тыльной стороной ладони мокрый лоб, улыбнулась мама. Женщина, рано постаревшая от непосильного труда, сейчас на мгновение вдруг показалась мне молодой и красивой.

— Ну, раз «да так», тогда понятно, — в тон ей, с легкой иронией ответил я.

И сам даже не понял почему, ведь это даже и не шутка была, да и устал я на заводе как собака, но улыбка на моем чумазом лице появилась сама собой.

И тут Настя — симпатичная, русая, с задорным курносым носиком — вдруг замерла. Она приподняла этот самый носик в воздух и начала принюхиваться, словно породистая легавая собака, почуявшая дичь. Впрочем, чего я удивляюсь тому, что был так быстро разоблачен? Если уж у меня самого на голодный желудок обоняние обострилось до звериного, то что говорить о вечно недоедающей девчонке.

Взгляд сестры, а затем и матери, как по щелчку вдруг устремился на небольшой промасленный сверток у меня в руках.

— А… что это там у тебя? — сглотнув голодную слюну, спросила Настя. — Пахнет… чем-то копченым? Да с чесночком… М-м-м…

— Давайте будем ужинать, — просто предложил я, кладя сверток на шаткий дощатый стол.

Это был тот самый момент, которого я так ждал. И подумал, что женщины тут же кинутся его разворачивать, да достанут ножик и вынут чистые тарелки…