— Покажешь мне, где можно поставить вещи?

Мелл посмотрел на сундук, потом на меня.

— Там ничего нет.

— Ты проверял?

— Тайра проверила глазами.

— У Тайры сильные глаза?

Он чуть заметно оживился.

— Она говорит, что да. Она может смотреть так, что управляющий Трелл забывает, зачем пришёл.

— Хороший дар, — сказала я.

Сверху послышался смешок. Быстрый, звенящий, сразу оборвавшийся.

Я сделала вид, что не заметила, хотя в груди у меня от этого маленького звука стало теплее. Тайра. Значит, она действительно смотрела. Значит, не спряталась совсем.

Мелл шагнул в сторону и показал рукой на пространство под лестницей.

— Вещи ставят туда. Всё ставят туда, если не знают, куда.

Я подошла ближе и увидела под лестницей целый маленький склад чужой ненужности: несколько закрытых ящиков, скрученный ковёр, детский стул с треснувшей спинкой, рамку без портрета, связку погнутых каминных щипцов и куклу без одной руки. Всё было задвинуто так, будто кто-то годами освобождал комнаты не для жизни, а для пустоты.

Я поставила сундук рядом, но не отпустила ручку сразу.

— А где ваши вещи?

Мелл посмотрел в угол.

— Везде.

— Как это?

Он пожал плечом.

— Если оставить в комнате, дверь может закрыться. Если оставить в шкафу, шкаф может не открыться. Если оставить около себя, Лиссар говорит, что так безопаснее.

Я медленно выдохнула.

В главном замке у каждого ребёнка рода была своя комната, свой сундук, свои полки, свой знак на двери. Даже у тех, кого не любили, порядок сохранялся, потому что порядок был лицом рода. Здесь же дети жили так, словно не имели права занимать место. Не обустраивались. Не укоренялись. Только переносили вещи из угла в угол, чтобы в любой момент быть готовыми к новой закрытой двери.

— Сегодня мы ничего не будем решать сразу, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Но нужно понять, где вы спите, где едите и где теплее всего.

— Теплее всего нигде, — ответил Мелл.

— Очаг есть?

Он кивнул и показал на широкие двойные двери в левой части холла.

— В старом зале. Только он не горит.

Я почти спросила почему, но вовремя остановилась. В этом доме “почему” наверняка имело слишком много острых краёв.

— Тогда начнём со старого зала.

— Нельзя.

Голос прозвучал сверху.

Я подняла голову.

На лестничной площадке стоял Лиссар.

Я помнила его ниже, тоньше, ещё почти ребёнком, который упрямо сжимал губы, когда взрослые требовали от него показать огонь. Теперь передо мной был мальчик двенадцати лет, вытянувшийся, худой, с прямой спиной и лицом, на котором детство будто задержалось только потому, что не успело уйти по правилам. Тёмные волосы падали на лоб, глаза смотрели тяжело, недоверчиво, почти зло.