— Это не пророчество, — сказал он.

Шуш Ржаной, стоявший возле моего подола, тихо хмыкнул:

— Конечно. Удобнее думать, что старая медь просто решила сочинить гадость к рассвету.

Каэрдан не посмотрел на него.

— Это запись. Предупреждение. Может быть, часть старой кухонной клятвы.

— Кухонные клятвы обычно пишут о том, сколько соли класть в похлёбку? — спросила я.

Он поднял глаза.

— Я не предавал детей.

Я могла бы промолчать. Могла бы дать ему эту жалкую опору, потому что в его голосе было не возмущение, а попытка удержаться на краю. Но за последние дни я слишком часто видела, как дети платили за взрослые удобные формулировки.

— Ты не отдавал их в башню, — сказала я. — Не подписывал это решение. Не открывал дверь. Но иногда предательство начинается раньше, чем человек берёт ключ.

Каэрдан побледнел.

Шуш, к моему удивлению, не добавил ничего. Даже он понял, что сейчас не время для ворчливой приправы.

— Я знаю, — сказал Каэрдан.

Эти два слова прозвучали не как вчерашнее “я не знал”. В них не было оправдания. Только тяжесть.

Я убрала руку с доски. Теперь он держал её один.

— Тогда что ты сделаешь?

Он посмотрел на спящих детей. Таррен сидел на полу, прислонившись к лавке, и даже во сне его рука лежала рядом с Лиорой, будто он мог защитить сестру одним касанием. Лиора спала, обняв край моей шали. Её рука выглядывала из рукава, пальцы были испачканы мукой, а рядом на полу лежала деревянная ложка, которую она так и не почернила.

Каэрдан закрыл глаза на мгновение.

— Найду, кто скрывал ход и кто готовил башню без моего приказа. Отстраню Рекка окончательно. Потребую у Бринта все старые записи о Медной Печи и Тихом Крыле. И не позволю Совету забрать детей.

Это звучало правильно.

Слишком правильно для человека, который ещё вчера в большом зале сказал только “да”.

Я ненавидела себя за эту мысль, но не могла от неё избавиться. Во мне всё ещё жила женщина, которую развели под запах праздничных пряников. Эта женщина слушала каждое хорошее слово Каэрдана и спрашивала: а где ты был раньше? Почему для того, чтобы заговорить, тебе понадобились испуганные дети, ожившая стена и медная доска с обвинением?

— Хорошо, — сказала я. — Только не забирай доску наверх.

Он посмотрел на меня.

— Она важна для рода.

— Она выпала из стены Медной Печи. Значит, пока останется здесь.

— Нэяра…

— Нет. Если она уйдёт наверх, Совет узнает о ней раньше, чем мы поймём, что она значит. А если Совет узнает, то к вечеру доска окажется либо запертой, либо объявленной опасной, либо, что вероятнее, потерянной в архиве так удачно, что найти её смогут только через сто лет.