Таррен встал.
Лиора тоже.
— Нэяра, — прошептала девочка.
Я не сразу поняла, почему она смотрит не на чашу, а за мою спину.
Из нижнего прохода, оттуда, где начиналась лестница к Медной Печи, по камню пробежал синий отсвет.
Один раз.
Потом второй.
Потом весь зал увидел, как снизу, из старой кухни у нижних ворот, поднялся мягкий синий свет, будто там, под закопчённым медным колпаком, вспыхнуло новое пламя.
Не золотое, как драконья искра.
Не красное, как обычный огонь.
Синее.
Глубокое, живое, невозможное.
Каэрдан медленно повернулся ко мне.
А из открытого прохода донёсся голос Шуша Ржаного, звонкий от ужаса и восторга одновременно:
— Хозяйка! Очаг выбрал огонь!
Глава 7. Сердце замка
— Хозяйка! Очаг выбрал огонь!
Голос Шуша Ржаного пронёсся по большому залу так звонко, будто в Медной Печи ударили не ложкой по котлу, а колоколом по самому сердцу Грозового Клыка.
На несколько вдохов никто не двинулся.
Даже Совет.
Даже Саверина, которая за последние дни успела доказать, что умеет улыбаться при любом ударе, стояла неподвижно, бледная, с пальцами, сжатыми на краю стола. Гости смотрели то на погасшую чашу родового огня, то на синий свет, поднимающийся из нижнего прохода, то на Каэрдана. А я почему-то смотрела на Таррена и Лиору.
Таррен стоял возле бокового стола, вытянувшись так, будто его уже вызвали на суд. Лиора одной рукой держалась за край скамьи, а второй прижимала к себе обугленную ложку, которую подарила мне. Её глаза были огромными, но в них не было прежнего слепого страха. Скорее, такое потрясённое узнавание, будто она всю жизнь слышала за стеной тихий голос, а теперь этот голос заговорил вслух при всех.
Синий свет из прохода стал ярче.
Он не рвался, не метался, не грозил спалить занавеси и волосы высокородным гостям. Просто дышал снизу — ровно, глубоко, уверенно. Как огонь в печи, которому наконец дали не только дрова, но и право быть главным.
— Что это значит? — прошептал кто-то из гостей.
Эльгард Норр поднялся.
— Никому не выходить из зала.
Голос его прозвучал достаточно твёрдо, чтобы большинство тут же замерло ещё сильнее. Но этот приказ опоздал. Потому что синий отсвет уже лился по каменным плитам, касался ножек столов, серебряных кубков, краёв платьев и сапог стражников, и всё, к чему он прикасался, становилось странно настоящим. Не красивым, не парадным — настоящим. Серебро переставало казаться важным. Гербы на стенах — самоуверенными. А погасшая родовая чаша у возвышения вдруг выглядела не святыней, а пустой посудиной, которую слишком долго принимали за очаг.
— Каэрдан, — сказала Саверина тихо, но так, чтобы услышали рядом сидящие. — Нужно немедленно закрыть нижнее крыло.