— Что это?
— Память очага. Не вся. Кусок.
Я подняла доску обеими руками и поднесла ближе к свету. На меди были выцарапаны слова. Не красивым почерком хранителей, не ровной рукой писца. Кто-то царапал их поспешно, глубоко, будто боялся не успеть.
Я читала старое наречие плохо, но часть слов уже стала знакомой после знака на стене. Отец. Очаг. Дети. Хозяйка.
Шуш встал рядом и тихо перевёл:
— “Когда отец предаст очаг, детей спасёт чужая хозяйка”.
У меня похолодели пальцы.
За спиной раздался едва слышный звук.
Я обернулась.
Каэрдан стоял у двери, уже не притворяясь спящим. Лицо у него было серым, как камень перед грозой. Он смотрел не на меня. На медную доску.
— Покажи, — сказал он.
Я не сразу протянула её.
Потому что в этот миг поняла: слова на меди были не только о давнем прошлом.
Они слишком легко ложились на настоящее.
Глава 6. Саверина заказывает пир
— Покажи, — сказал Каэрдан.
Я держала медную доску обеими руками и не сразу протянула её.
Не из упрямства. Упрямство пришло бы позже, когда я успела бы собраться, выпрямить спину и придумать хотя бы три причины, почему бывшему мужу не стоит отдавать в руки всё, что Медная Печь решит вытащить из своих стен. В тот миг я просто не могла пошевелиться.
Слова, выцарапанные на старой меди, будто стали тяжелее самой доски.
Когда отец предаст очаг, детей спасёт чужая хозяйка.
За моей спиной ещё спали Таррен и Лиора. Не крепко, не по-настоящему спокойно, но всё же спали. После ночного срыва Таррена, после холодного хода под полом, после первого честного разговора с Каэрданом, который не отменил ни развода, ни трёх лет молчания, но всё равно изменил воздух между нами. Они лежали рядом с огнём, и мне казалось, что если я сделаю одно неверное движение, весь хрупкий покой Медной Печи рассыплется в пыль.
Каэрдан стоял у двери.
Вчера я привыкала видеть его здесь не хозяином. Это было трудно. Почти невозможно. Его плечи, голос, взгляд — всё в нём слишком долго принадлежало большому залу, грозовым башням, гербам с драконом, держащим башню кольцом. Но сейчас он смотрел на доску так, будто та была не древней находкой, а приговором, который он сам подписал, даже не помня, когда взял перо.
— Нэяра, — произнёс он тише.
Я всё же протянула ему доску.
Не отдала полностью. Он взялся за другой край, и несколько мгновений мы держали её вместе. Наши пальцы не соприкоснулись, но между руками легла медь — холодная, старая, вытащенная из тайного угла кухни, которая знала о доме Вейров больше, чем его живой глава.
Каэрдан опустил взгляд на царапины.
Я видела, как он читает. Сначала быстро, уверенно, как человек, привыкший к старому наречию с детства. Потом медленнее. На последнем слове его лицо стало неподвижным, и именно эта неподвижность испугала меня сильнее любой ярости.