Не вернулась.

Я вернулась вместо неё.

Огонь занялся не сразу. Печь упрямилась, дымила, выплёвывала серые клубы, заставляя меня кашлять и махать перед лицом передником. Но я была упрямее. Я чистила зев, подкладывала лучины, говорила с огнём почти ласково, как учила мать: не командуй тем, что должно согреть, сначала попроси.

Когда первое пламя наконец лизнуло полено и стало крепнуть, в Медной Печи будто что-то изменилось. Не сильно. Не чудесно. Просто тени отступили от очага, медный колпак поймал слабый отблеск, а холод перестал казаться хозяином.

Я вытерла лоб рукавом и огляделась.

Работы было на неделю, если не на месяц. Промыть полки, выбросить труху, проверить дымоход, найти воду, отмыть стол, пересчитать посуду, попросить у нижнего двора тряпки, раздобыть крупу, масло, лук, муку. Если Совет думал, что старая кухня станет для меня наказанием, он плохо знал женщин, которые выросли не в залах, а у настоящего очага.

Правда, он хорошо знал другое: одиночество ломает не хуже голода.

Когда за окнами окончательно стемнело, я нашла в одном из ящиков щербатую кружку, отмыла её снеговой водой из бочки у входа и напилась. Потом достала из сумки кусок хлеба, оставшийся с утра, и съела его стоя, у печи. Хлеб был сухой, но тепло делало его почти вкусным.

Я думала о Каэрдане.

Не хотела, но думала.

Вспоминала его лицо в большом зале, его короткое “да”, его взгляд на мою руку без обруча. Я пыталась понять, было ли там хоть что-то, кроме облегчения. Стыд? Жалость? Сожаление? Но каждое предположение казалось уступкой, которую я не желала ему делать.

Он сделал выбор.

Совет мог давить. Саверина могла улыбаться. Род мог требовать. Но прошение подал он. В зале он мог сказать хоть одно слово, которое сохранило бы во мне остаток уважения к нашему прошлому.

Он не сказал.

Я подняла левую руку к огню. Светлая полоска на пальце постепенно розовела от тепла. Кожа привыкнет. Я тоже привыкну.

— Больше никогда, — прошептала я.

Огонь тихо щёлкнул в ответ.

Я не знала, что именно обещала себе в тот миг: больше никогда не ждать Каэрдана, не просить защиты, не принимать чужую милость за доброту, не пытаться стать удобной для людей, которые заранее решили, что мне нет места. Наверное, всё сразу.

Где-то в глубине кухни раздался шорох.

Я замерла.

Сначала подумала о мышах. Потом о крысе, достаточно наглой, чтобы проверить новую хозяйку. Взяла кочергу, которая стояла у очага, и медленно повернулась.

Шорох повторился.

Не у стены. Не под полом.

Из кладовой.

Той самой, где я брала дрова.

Я сделала несколько шагов, стараясь не наступать на скрипучие доски. Сердце стучало быстрее, но не от страха перед зверьком. В замке драконов быстро привыкаешь к тому, что худшие опасности редко шуршат. Они обычно сидят за длинными столами и говорят ровным голосом.